Воспоминания вернули меня в дни ранней юности. Какой энтузиасткой я была! Я работала тогда помощницей повара в долговой тюрьме и не раз заслуживала похвалу. Там тоже пища состояла главным образом из густого супа, заменявшего первое и второе блюда. Но для него не жалели приправ, и приготовлен он был с любовью — никакого сравнения со жратвой — иначе не скажешь, — которой меня кормили последние десять месяцев. И очень своеобразная дама, чьи долги, по общему мнению, погасил известный уличный грабитель Джек Колби, почему-то пришла мне на память в эту неспокойную июньскую ночь. Она была первой, кто преподал мне урок поведения и хорошего тона, что сказалось и на моей внешности, и на манерах. Благодаря этому у меня было много поклонников, что тешило мою еще детскую гордость. Но давно уже мои чувства не приходили в такое смятение, как от нескольких комплиментов капитана Брендона. Его ласковые слова будоражили мозг. Увижу ли я его в родовом поместье «Голубые Болота»? Скорее всего, нет — ведь если он решил поселить своих детей в этом «Богом забытом месте», чтобы избавиться от них, то вряд ли будет там появляться. Но почему он хочет избавиться от них? Я ворочалась с боку на бок и в конце концов утешила себя новым открытием — мои чувства не умерли полностью, как казалось мне раньше. Может быть, поэтому наступившее утро показалось мне таким прекрасным.
— Я же говорил, что еще до полудня у нас будут все основания попраздновать, — приговаривал трактирщик, сидящий в почтовой карете, которая, вынырнув из тумана, громыхнула па булыжникам мостовой.
Казалось, что в почтовой карете нет ни одного трезвого пассажира. Мирный договор с Францией был наконец подписан, торговля и обмен между двумя странами должны вновь расцвести, Франция опять стала королевством, жирный, коварный Людовик XVIII вновь восседал на шатком троне.
Интересно, станет хорошим или плохим знаком моих жизненных планов "изменившаяся политическая ситуация?
Еще несколько дней назад — перед моим отъездом — Лондон казался мне шумным, грязным и жестоким городом. Часами с тоской думала я о моих бедных друзьях, которых оставляла в этом мрачном месте. Только заверения судьи Сандерленда, что капитан Брендон — человек слова, несколько утешали меня.
Мистер Джастис Сандерленд был джентльменом с широким носом и густыми бакенбардами; вокруг него постоянно крутились шикарные танцовщицы. Он выразил глубокое сожаление по поводу моего длительного и необоснованного заключения, но обращался со мной довольно небрежно.
— Скажите, мисс, сколько любовников было у вас до сего дня? — игриво задал он мне свой первый вопрос и пододвинулся так близко, что я ощутила его дыхание. Он начал нашептывать какие-то банальности, превознося мои «нежные голубиные глазки».
С улыбкой я поправила его:
— По моим наблюдениям, сэр, у голубей совсем не нежные глаза. А что касается моих любовников, то я надеюсь, что некоторые ошибки в их подсчетах не окажут влияния на решение капитана Брендона. В любом случае он ничего не говорил о подобном предварительном условии.
— Посмотрите только на эту малышку! — он ласково потрепал своей узловатой, неожиданно горячей рукой мое колено. — Вы наверняка пережили трудные времена, но скоро станет намного лучше. Вы как раз то, что надо для этой должности. Это было мне ясно с самого начала, как только Ник рассказал о своей проблеме. Бедный Ник! Он очень славный парень, хотя жизнь сделала его немножко циничным. Я хорошо знал его отца, старого адмирала Брендона. В него будто бес вселялся, когда речь заходила о женщинах.
— Что конкретно… — время, проведенное в заключении, разрушило мою уверенность в элементарной защищенности. — Вы упомянули о проблеме капитана Брендона, — робко начала я еще раз. — В чем состоит его проблема, сэр? Или вы не уполномочены говорить со мной на эту тему?
Судья сложил ладони пирамидкой и оперся подбородком на указательные пальцы. Вероятно, он ожидал подобного вопроса. Его маленькие, хитрые глазки смотрели на меня. Из узких, запыленных окон его рабочего кабинета доносились дикие, восторженные крики энтузиастов празднования победы под Ватерлоо. За отдельными выкриками следовал приглушенный рев толпы, истеричность которой всегда вселяла в меня ужас. Не подобное ли торжественно-радостное вдохновение двадцать пять лет назад разбудило ужасные влечения наших многолетних врагов по ту сторону Ла-Манша?
— Ник доверил мне ведение всех его дел, — сказал судья, повысив голос. — Я должен приложить все усилия, чтобы пробудить вашу заинтересованность, а если потребуется, то и сострадание.
— Что-нибудь не так с детьми Брендона? Я знаю только, что они были под опекой тетки, когда умерла их мать, в Ричмонде.
Судья с улыбкой покачал головой.
