Последнее время ветер все чаще приносил в его келью запах паленого мяса и крики умирающих на костре. В такие минуты Петрониус поднимал глаза от рукописи и радовался, что не ощущает пламя костра на собственной шкуре.
Обхватив руками голову, подмастерье ждал, когда принесут еду. В желудке урчало. Петрониус прислушивался к движению за дверью, звону ключей, скрипу металлического замка, шепоту и беготне, кашлю, шарканью ног мужчин и женщин. Вдруг раздались крики, громкие приказы, несколько пар сапог прогрохотали по лестнице, заскрипели половицы. С шумом отворилась дверь комнаты Петрониуса, и поток воздуха подхватил листок бумаги со стола. Запах оружейного масла и грязной кожи смешался с затхлым воздухом кельи. Петрониус продолжал сидеть, не оборачиваясь.
— Петрониус Орис? — выкрикнул человек. Художник обернулся. Перед ним стоял палач со своими подручными; лица в черных масках были скрыты под черными капюшонами, виднелись одни лишь глаза. Каждый держал в руке меч.
— Да, — сказал Петрониус.
Все, конец!
— Ступайте с нами!
Художник почувствовал, как защекотало в горле, закашлялся и спросил:
— Куда?
Палач молча махнул рукой в кожаной перчатке. Двое помощников, опустив мечи, взяли Петрониуса под руки и подтолкнули вперед так, что он споткнулся на пороге и должен был схватиться за дверной косяк, чтобы не упасть. Петрониус не знал, радоваться ли окончанию своих мук и устремлений теперь, когда он уже выпал из колеи событий этого мира, или сожалеть, что не завершил историю своей жизни, хотя она и была такой лживой.
Они прошли по коридору к лестнице и спустились вниз. Петрониус думал, что их путь пройдет через улицу за городские стены, где в течение последних недель не остывало кострище. Однако палач постучал в дверь, расположенную в стороне от лестницы. Темная дверь отворилась, и они вошли внутрь.
На грязных, ободранных стенах висели лучины, свет которых тускло освещал ведущую вниз лестницу. В пересохшем горле художника запершило, и он закашлялся. В проходе пахло сыростью и плесенью. Снизу доносился сладковатый запах, Петрониус с ужасом узнал его — запах крови. Перед ним вышагивали палач и двое его подручных, позади еще двое завершали процессию, закрывая путь к отступлению. Подмастерье насчитал тридцать пять ступенек, пока они не дошли до помещения, где кончалась лестница. Раздался хриплый голос:
— Где эта собака?
У Петрониуса подкосились ноги, когда он увидел, кто произносит эти слова. Патер Берле!
— Вы удивлены, мастер всезнайка и плут? Думали, меня можно провести? Меня!.. Одно вы должны запомнить навсегда, дорогой Петрониус Орис. У меня повсюду глаза, и мои уши слышат разговоры даже за самыми толстыми стенами. Поэтому бессмысленно разыгрывать здесь комедию.
Глаза Петрониуса постепенно привыкали к красноватой темноте подвала. Патер Берле стоял в нескольких шагах от него, прислонившись к колонне, которая возвышалась посередине комнаты и поддерживала своды. То, что художник увидел в отблесках матового света, заморозило кровь в жилах. Скамейка для растяжки, подъемные механизмы дыбы, маски, железо, таз с раскаленными углями, испанский сапог, щипцы и плетки всех видов.
— Оглянитесь, художник. Для любой правды здесь найдется инструмент. Отвечайте на мои вопросы по чести и совести. Если запнетесь или солжете, вами займется палач. Вы поняли?
Петрониус кивнул. В красноватом блеске пылающего горна инструменты казались подмастерью демонами пыток, которые собрались вокруг, чтобы приветствовать его перед вратами ада. По заостренному лицу инквизитора пробежала тень, нос вырисовывался остро, как клюв хищной птицы. Перед глазами Петрониуса разыгрывалась настоящая сцена ада, в его тело проникала тьма, которую он уже пережил однажды, когда горел дом его бабушки и дедушки и он не мог пройти сквозь стену пламени до порога. Тогда мальчика схватил отец и выбросил наружу, прежде чем смог перепрыгнуть сам. Но ощущение потери самого себя отпечаталось в душе Петрониуса и теперь с новой силой охватило его.
Дыхание художника участилось, зрачки застыли. Глядя на инквизитора, он растянулся бы на каменном полу, если бы один из помощников палача не удержал его за руку.
— Уже страшно, художник? Слишком рано! Сначала ответьте на мои вопросы. Вы говорили с Зитой?
Итак, их подслушивали. Поток воздуха за стеной и дыра за распятием не обманули его.
— Нет, — выдавил подмастерье.
— Вы отрицаете, что видели сестру Хильтрут?
Петрониус кивнул. Пот стекал с лица, туманя взгляд.
Он не мог видеть, как патер воспринимает его ложь.
— Где картина, которую тайно нарисовал ваш мастер?
— Мне известно только, что ее увезли, — последовал быстрый ответ.
Священник должен был знать, что Петрониус говорит правду.
— Где скрывается Якоб ван Алмагин?
Вопросы вонзались, как иголки, они означали, что ученый ушел безнаказанным. В своей рукописи подмастерье еще не упомянул Алмагина.
— Отвечайте, Петрониус Орис, или испытаете, что такое щипцы.
— Я не знаю. Я не встречал его в течение нескольких дней до моего ареста.
— Что изображено на картине, которую нарисовал мастер Босх?
