Светало поздно, а темнело рано. Последние дни умирающего года. Впрочем, днем небо приняло оттенок церковной лазури и позолоты. Наше первое дневное богослужение проходило под аккомпанемент криков крякв в полете. Когда мы возносили к небу наши вечерние молитвы, стая скворцов кружилась в воздухе, то слетаясь, то разлетаясь на фоне заката, а потом уселась на дугласову пихту и сосну, и чернильная чернота их оперения растворила птиц в сумерках. Ночь с пятницы на субботу я провела дома, прислушиваясь к ровному сопению Люсьена в соседней комнате, а затем пала на колени на твердые доски пола, дрожа всем телом от холода и неимоверной усталости. В субботу, на третий день нашего религиозного действа, мы славили омелу, поднося видеокамеру к бугристым стволам и безлистым ветвям наших красивых яблонь. Верующие имели возможность купить по интернету побеги омелы, которые вроде как были срезаны в Велле. Я написала стихотворение о поклонении дереву во времена друидов, а сестра Амалия обратила внимание паствы на ягоды: «Женское растение, которое плодоносит в то время, когда все вокруг него бесплодно и опустошено зимой».
На четвертый день мы создали страницу, посвященную рождественской Розе. Мы повторяли за Евой слова средневековых гимнов во славу Девы Марии. Мы пели до тех пор, пока не спустилась непроглядная тьма. Горящие факелы-свечи, символизирующие наш священный цветок, освещали наши сложенные в молитвенном жесте руки и белые одежды. Мы видели, насколько же все это чудесно. Когда я вернулась той ночью домой, то заклеймила сама себя Розой. Как это случилось, сама не помню.
Знали бы дни, куда заведет их этот безжалостный марафон. На пятый день, изнуренные психически, измученные физически, мы воздали должное образу Девы Марии Гваделупской и без сил попадали на стулья в нашем «центре», наблюдая за трансляцией в Мексику и молитвами на испанском языке, которые появлялись на сайте.
А потом наступил шестой день. Тринадцатое декабря. Меня разбудил Люсьен.
– Какие у тебя холодные руки, – рассмеялась я.
Люсьен широко улыбнулся.
– Какие у тебя большие зубы, бабушка, – сказал он, а затем добавил: – Я по тебе соскучился.
Я обняла его еще крепче. Шерстяной свитер щекотал мне нос. Оголившийся животик внука грел мое тело.
– Извини, Люсьен. Тебе было одиноко?
– Мама давно не звонила, – сказал он, – но мне не одиноко… не совсем. Не волнуйся.
Натянув на себя теплую флисовую толстовку, я отвела Люсьена вниз, поджарила гренки, намазала их медом и заварила две большие кружки горячего сладкого чая. Я сказала внуку, что настанет день и мы снова будем пить горячее какао с настоящим молоком. Люсьен ответил, что не помнит вкуса какао с молоком. Потом я сказала внуку, что осталось еще два дня. Неделя богослужения закончится, и я снова буду заниматься только им.
– Обещаешь?
– Обещаю.
– А когда вернется мама? – спросил Люсьен.
– Уверена, она скоро обязательно позвонит, – сказала я. – И мы решим, когда она сможет приехать на Рождество.
– А когда вернется Марк?
Наше богослужение в тот вечер должно было состояться у Веллспринга. Процессия из лагеря тронулась в путь ровно в четыре часа пополудни. Мы шли хорошо знакомой нам тропинкой паломничества, распевая гимны, неся с собой обычные свечи и факелы-свечи, которые собирались расставить горящими вокруг воды. Дни стояли серые, словно сталь. Неподвижная цапля наблюдала за нами с противоположного берега. Зимующие лысухи прятались среди высокого сухого камыша. Я нагнулась и прикоснулась к ледяной воде, подумав, что погружения на этот раз не будет.
Внезапно голос сестры Дороти прервал наши неспешные приготовления:
– Кто это? Там кто-то есть!
Мы напряглись, пытаясь понять, что же означает приближающийся к нам топот ног человека, продирающегося через сушняк и кусты ежевики.
Джеки, трясясь всем телом, вцепилась в меня. У нее снова начинался припадок. Такое с Джеки случалось, когда ее огорчало что-то тревожное либо из-за людей, которых она не могла увидеть или услышать.
– Там зло, – прошептала она. – Не бросайте меня.
– Выходи! Именем Розы! Выходи! – приказала сестра Амалия.
