– Ничего. – Энджи вытерла запотевшее стекло и стала наблюдать за тем, как мальчики играют в свою сумасшедшую игру. – Я не знаю. Мне просто кажется, что эта женщина предпочла бы, чтобы Люсьена не было на свете. Если бы он был девочкой, тогда другое дело…
– Не стоит из-за нее беспокоиться, – сказала я. – Она пуристка, но с ней вполне можно поладить.
– А еще, как бы странно это ни звучало, – сказала Энджи, – мне кажется, что Велл позаботится о нем.
– Да, позаботится, – улыбнувшись, согласилась я. – Велл за всеми нами присмотрит.
Дочь затушила самокрутку о маленькую серебристую пепельницу.
– Давай спросим его, захочет ли.
Как же ясно я запомнила эту сцену! Ветер чуть не вырвал дверь фургона из наших рук, едва мы ее приоткрыли. Я с трудом сумела снова ее прикрыть за собой. Энджи принялась звать Люсьена, с каждым разом все громче и громче. Мальчик поднял голову и побежал к нам со всех ног. Внуку хотелось, чтобы я увидела, как быстро он может бегать. Его тонкие ножки топотали по земле. Сбежав сломя голову с холма, Люсьен запыхался. Рассмеявшись, он упал на траву, разведя в стороны руки и ноги.
– И что нам делать, бабушка Р? – спросила Энджи. – Кажется, Люсьен умер.
Внук вскочил на ноги и сказал, что пошутил. Потом он сел, скрестив ноги по-турецки, и принялся слушать. Не только ноги, но и лицо у Люсьена было очень худым. Из-за этого его глаза казались больше. Я сказала ему, что для пятилетнего он – одни кожа да кости. Люсьен сказал, что хотел бы остаться у бабушки с дедушкой, обнял Энджи, сказал, что будет скучать. Будет замечательно, если мама приедет на Рождество. Если она приедет, то он хочет, чтобы в этом году Санта подарил ему свистульку. А потом внук побежал обратно к велосипеду и Хенни. Я же поспешила вниз по склону холма сообщить сестрам радостную весть.
Они вышли из своих автофургонов, смахивая с лиц волосы. Ева рванулась за листком с молитвами, который ветром погнало по траве.
– Хорошие новости! – кричала я. – Хорошие новости!
Они по очереди меня обняли. Сестра Амалия стояла молча в отдалении, а затем, ничего не сказав, вернулась в свой фургон. Я последовала за ней, закрыла книгу, которую она взяла, и попросила поговорить со мной, а не отгораживаться молчанием. Сестра Амалия спросила, сколько времени с нами будет оставаться Люсьен. Я ответила: столько, сколько будет нужно. Возможно, до конца зимы, возможно, он останется здесь навсегда. Не исключено, что настанет день и ребятня будет ходить колесом на Первом поле ветреным днем в самом начале осени. И все они будут его детьми.
– Эта земля принадлежит женщинам, Рут. Женщины должны ее унаследовать.
Энджи с товарищами хотела уехать во второй половине дня. Я побежала домой и сразу же поднялась по лестнице на второй этаж. В малой спальне было прохладно. Я распахнула окно настежь, желая впустить новую жизнь в эту комнату. Шторы из джутовой ткани захлопали, чуть не сбив лампу со стоящего у окна стола. Пижама Марка лежала на кровати. Рядом валялось несколько книжек. Я собрала все в охапку и понесла в нашу комнату. Затем я перестелила постель, положила любимое одеяло Люсьена с пчелками, очистила выдвижные ящики внизу шкафа от всякого барахла. Мальчику нужно где-то хранить свои вещи. Потом я встала на колени и поблагодарила Розу за то, что дала мне Люсьена.
После обеда Марк и я пошли по тропе за Люсьеном. Шли мы на небольшом расстоянии друг от друга, но объединенные все же общей радостью. Кажется, мужа не меньше, чем меня, порадовало, что внук останется с нами. Когда мы добрались до места стоянки, два автофургона уже уехали. Нас поджидала довольно жалкая группка жмущихся друг к другу в поисках укрытия людей. Люсьен подбежал к нам и обнял Марка.
– Я поживу у вас! – крикнул он. – Мама говорит, что я стану вашим помощником.
Мальчик привык к тому, что взрослые то и дело передают его друг другу. Та непосредственность, с которой Люсьен готов был броситься в объятия следующему его воспитателю, одновременно вызывала в сердце умиление и тревогу.
– Обними маму, – попросила Энджи.
