Артефакт, который способен привести археолога Дэниела Нокса к рукописям еще более ценным, чем свитки Мертвого моря…В этих рукописях указан путь к гробницам Эхнатона и Нефертити.Дэниел понимает: если он найдет последнее пристанище «фараона-еретика» и прекрасной царицы, имя его навечно войдет в историю.Но пока он не подозревает, что в одном из пергаментов скрыта тайна, более важная и опасная, чем секрет легендарных гробниц.И эта тайна может стоить ему жизни…
Наконец глина подсохла. Марк взял с пола немного грязи и песка и растер по свежей светлой поверхности, пока та не потемнела и не стала внешне неотличимой от остальной части стены.
Чтобы рассмотреть получше, он поднес масляную лампу к стене и добавил грязи в тех местах, которые вызывали сомнения, хотя, если честно, для этого требовался более зоркий глаз. Он в последний раз прошел через хорошо знакомые коридоры, прощаясь с соратниками и предками, со всей прошлой жизнью, поднялся по ступенькам и вышел.
Уже наступал вечер, и времени терять нельзя.
Он закрыл деревянную крышку и начал набрасывать на нее песок и камни. Сквозь стук падающих камней, шуршание песка и скрежет о пол обитой железом лопаты начали доноситься странные звуки, больше всего напоминающие песнопения. Они становились громче и казались такими реальными, что Марк замер и прислушался. Вдруг все стихло, и стало слышно только его тяжелое дыхание, громкий стук сердца и шелест песка.
Одни лишь страхи одинокого старика.
Солнце клонилось к западу, начиная приобретать оранжевый оттенок. Обычно они появлялись к ночи, как и надлежало злодеям, но с каждым днем становились смелее. Утром в гавани он видел переговаривавшихся между собой незнакомых людей, которые некогда были его друзьями, а сейчас смотрели на него как на прокаженного. А он столько раз лечил их недуги, не думая об опасности заразиться.
Марк опять взялся за лопату, стараясь копать быстрее, чтобы не позволить панике одержать над собой верх.
Раньше он надеялся, что все утрясется. Ведь их общине всегда удавалось пережить погромы и войны. Казалось, их идеям в конце концов удастся восторжествовать, потому что они были намного сильнее и рациональнее благочестивой жестокой чепухи так называемой «благонамеренности». Но он ошибался. Поддаваясь страхам, человек терял рассудок в силу своей природы.
Бедная Гипатия![1] Такая прекрасная, мудрая и благородная женщина. По слухам, самосуд над ней учинили по приказу самого Кирилла Александрийского.[2] Эпифаний, совсем еще мальчик, слишком юный для таких сцен, видел все собственными глазами. Толпу возглавлял лицемерный чтец Петр, что неудивительно. Они вытащили ее из носилок, раздели донага, отделили плоть от костей устричными раковинами и сожгли останки.
Они называют себя слугами Бога, но неужели не понимают, кем являются на самом деле?
Солнце село. На землю опускалась прохлада ночи. Он работал уже не так быстро — силы были уже не те, что в молодости. Но копать не прекращал. Чем быстрее он закончит, тем раньше сможет присоединиться к семье и соратникам в поисках прибежища в Гермополисе или даже Ченобоскионе, если наступившее безумие распространится слишком далеко. Он отправил их вперед с накопленной веками мудростью — свитками и другим сокровищем, которое им удалось захватить с собой. Но самому пришлось задержаться. В последние годы они слишком расслабились. Существование здесь подземного комплекса уже не оставалось ни для кого секретом, о чем свидетельствовали абсурдные слухи о богатстве и спрятанных сокровищах, доходившие до него самого. Если эти негодяи серьезно займутся поисками, то им наверняка удастся обнаружить ступеньки, как бы он ни старался их скрыть. Вот почему он решил замуровать крещальню,[3] чтобы сохранить хотя бы частичку их знаний, если подземный комплекс будет найден. Рано или поздно к людям вернется рассудок, и тогда они смогут возвратиться назад. Если не он сам, то его дети или внуки. А если и не они, то, возможно, будущие поколения из более разумной и просвещенной эпохи, которые по достоинству оценят мудрость стен и не будут их ненавидеть или осыпать бранью.
Он закончил выравнивать грунт, набросанный в углубление, и притоптал его для верности, чтобы это место не бросалось в глаза. Пора уходить. Необходимость уйти приводила его в отчаяние. Он стал слишком стар для таких приключений, слишком стар, чтобы все начинать сначала. Все, что ему требовалось от жизни, сводилось к покою. Только в таком состоянии он мог бы изучать рукописи и познавать природу мира. Но теперь самодовольные и жестокие глупцы, для которых грехом считалась сама возможность думать, сделали все это неосуществимым. Это сквозило в их глазах, проявлялось в удовольствии, которое они получали, применяя насилие. Они купались в своем злодействе и высоко воздевали залитые кровью руки, будто демонстрируя добродетель.
Он путешествовал налегке, без всякой смены одежды, захватив только немного еды и несколько монет. Марк прошагал не больше десяти минут, как увидел на гребне горы впереди отблески света. Погрузившись в свои мысли, он сначала не придал значения слабому свечению. Но вскоре понял, что это были факелы, приближавшиеся со стороны гавани. Ветер поменялся, и до него стали доноситься голоса кричавших и поющих мужчин и женщин, с ликованием ожидавших новой расправы.
