— Она была последним доблестным защитником Эктабана,— решился я на сомнительную шутку.
— Да,— словно не заметив шутки, вполне серьезно кивнул царь персов.— Я рад, что у меня пока есть такие же проворные защитники. Один из них — ты. Другой — Азал. Оба — чужестранцы.
— Твои воины, царь, отважны и сильны, как никакие иные воины в мире.
— Верю,— вновь кивнул царь персов,— Это так. У меня есть львы и быки. Но теперь мне потребуются и ночные хищники. Все изменилось, хотя я мог бы обойтись без этих перемен. Ты, эллин, сам говорил, что в горах легче дышится и стоишь ближе к богам.
«Судьба!» — едва не проронил я.
— Ты спас меня,— сказал Кир.— Иди в сокровищницу. Возьми сколько хочешь.
И вдруг я догадался, почему в тот миг, когда лекарь вынул острие из моей руки, не только мое тело, но и душа почувствовала облегчение.
— Царь! — отвечал Киру Кратон Милетянин.— Напротив, это я отдал тебе старый долг сполна, а ничего сверх того еще не заслужил. Ничего, кроме свободы.
Кир остро взглянул мне в глаза.
— Эллин, так что ты выбираешь теперь: судьбу или свободу? — вопросил он.
Ответ эллина был конечно же по-эллински лукав:
— Свобода позволяет мне выбрать судьбу.
Я в тот день не приносил жертв, не обращался к оракулам и гадателям. Всем правит Судьба, но там, где стоял царь Кир, который не признавал Судьбы и которому было суждено завоевать мир,— там правила его персидская свобода. Мудрый Гераклит согласился со мной.
— Бедный, бедный царь Эдип,— проговорил Кир; несомненно, судьба Эдипа произвела на него глубокое впечатление.— Несчастный человек. Он захотел иметь судьбу и не захотел иметь свободу. Больной человек. Ты меня вновь уверил, Кратон, что судьба — это болезнь, которую легко подхватить в иных дурных местах и среди иных слабых людей.
Уже светало, и Кир повелел мне оставить службу и отдохнуть до восхода солнца.
Меня устроили в богатых покоях, и лекарь принес мне какое-то успокаивающее питье. Но этому зелью не суждено было погрузить меня в приятный сон и успокоить боль от раны и царапин.
Не успел я смежить веки, как полог около моего ложа колыхнулся. Невольно я схватился за кинжал: мало ли сколько еще оставалось у Астиага ручных хищников.
И признаться, вовремя отбросил его, иначе Азелек наткнулась бы на острие моего кинжала вовсе не так безнаказанно, как я сам — на острие скифского меча давным-давно, в далеких персидских горах.
Да, то была она, Азелек! Жаворонок и сокол в одном невесомом, но сильном тельце.
И она пала на меня сверху, как сокол на добычу.
Амазонки не умеют нежно целовать, зато кусаются так изысканно и сладострастно, как никакие иные женщины. Сокол превратился в ласкового леопарда. Теперь Кратон мог свалить вину за любую рану и любой укус на мертвого зверя, не знавшего пощады.
На исходе той ночи я испытал самую приятную боль в своей жизни.
И наконец она наткнулась на то острие, коему и жаждала принести в жертву свое тело. Она стонала и извивалась надо мной, и в мгновения высшего блаженства и высшей обоюдной силы я приподнялся и крепко обхватил ее обеими руками, не чувствуя боли. Я измазал ей кровью всю спину.
Потом, застыв в судороге, она вздохнула так глубоко и с таким наслаждением, что вся тьма надо мною и все небо свернулись в этот ее блаженный вздох.
А спустя мгновение в моих руках оказалась пустота. Азелек снова исчезла.
Я откинулся на подушки и весь утонул в боли. Мне казалось, будто меня наконец загрызли хищники.
На восходе, едва держась на ногах, я добрался до тронного зала и решил подпереть одну из колонн позади персов.
В то утро царь Кир, облаченный в золотые одежды, восшел на мидийский престол и стал править «золотыми быками» и страной, которыми его дед Астиаг правил более трех десятилетий. И, воссев на трон, Кир первым делом велел персам не притеснять мидян, а, напротив, перенять у них все полезные обычаи, потребные для владения такой богатой и обширной землей, какой она представлялась Киру.
На этом, как видно, Кратон завершает вторую историю и начинает третью, о том,
Персы слушались своего царя, как воины слушаются своего стратега. Недаром слова «народ» и «войско» слиты у них в одно. К тому же, в отличие от многих варваров, персы не имели природного влечения к безудержному грабежу, бессмысленному разрушению чужих домов и лихоимству. Зато с легкостью перенимали чужие обычаи, если эти обычаи могли возвысить их в собственных глазах или в представлении соседних народов. Спустя год после завоевания Эктабана стало нелегко отличить на улице перса от мидянина.
Мидяне поначалу и сами изумились тому, что не заметили на себе тягот чужого ига. «Новый царь наполовину мидянин,— говорили они.— Разбавленная кровь течет легче. Старый был чересчур мидянин. Сгущение крови приносит вред».
