– Токмо холодное, боярин, – сцапала деньги женщина и расцвела улыбкой. – Коли вкусно снедать хочется, так на торг топать надобно. Погреб у тебя, почитай, пуст, Басарга Еремеич. Видела, яблок моченых бочонок имеется, капуста квашеная да солонины маненько. Рази токмо вино кушать будешь?
Басарга подумал и снова полез в кошелек. Достал уже полтину, дал княжьей няньке:
– Купи чего-нибудь, чтобы на стол поставить. Ну, и про себя не забудь.
– Благодарствую, боярин! Ну, коли так, то солонину я ныне на хлеб порежу, да капусту и яблоки принесу. Однако же баню пусть холоп твой топит! Наказ у меня строгий: как вернешься, хозяйку немедля упредить. Но я, с дозволения твоего, на пути обратном на торг заверну, и ужин у тебя будет таков, что пальчики оближешь!
– Уговорила, Варвара. Ступай!
С домашней баней хозяин с холопом, разумеется, управились сами. И протопили, и помылись, и отогрелись. А когда, распаренные, перебежали заснеженный двор и заскочили в дом, здесь уже витал аромат жаркого, на столе стояли кубки, чаши со сластями и бутылки немецкого вина. Свечи трехрожкового светильника выхватывали из темноты трапезной только одно лицо – улыбающейся княжны Мирославы Шуйской.
– Пришли? – громко спросила от плиты Варвара, сбросившая из-за жары в прогретом доме и душегрейку, и половину юбок, а вместо шапки повязавшая голову платком. – Вы как чуяли!
Она немного подсуетилась у очага и быстро перенесла на стол два блюда. На одном грудой лежали целиком запеченные перепела, на другом – короткие деревянные вертелы с заячьими почками. Тришка-Платошка громко принюхался и жалобно почавкал.
– Давай, возьми чего-нибудь, – дозволил Басарга.
Холоп сцапал два вертела, птичью тушку и ушел к печи наслаждаться угощением, а молодой боярин сел за стол напротив княжны. Он не знал, насколько посвящена нянька Мирославы в их отношения, а потому говорить что-либо при Варваре не решался. Налил вина девушке, себе. Глядя друг другу в глаза, они выпили, потом так же молча поели, не отрывая взоров друг от друга. Выпили еще. Наконец гостья промокнула губы тряпицей и тихо спросила:
– Исполнил ли ты поручение госпожи моей, царицы Анастасии?
– Конечно же, госпожа моя. Образ и крестик, в пустыне Важской освященные, в сумке моей спрятаны, в горнице наверху.
– Так пойдем же скорее, ты мне их передашь!
Они встали из-за стола, чинно поднялись на второй этаж, но едва скрылись от глаз прислуги – тут же кинулись друг к другу, жадно целуя.
– Ты забыл взять огонь… – тяжело дыша, заметила княжна. – Как же найдешь икону?
– Придется ждать рассвета, – подхватил ее на руки Басарга и понес в спальню.
– Придется, – смирилась Мирослава, закинув руки ему за шею.
Однако ушла царская кравчая все-таки задолго до утра… Чтобы после полудня принести от царицы слова благодарности. И еще вечером – чтобы передать, что государыня Анастасия желает его видеть. И на следующий день – извиниться, что ныне она занята. А потом, что подьячего все же ждут через вечер. И снова – сказать, что приглашение остается в силе.
Похоже, царица совсем не жалела прекрасных ножек своей кравчей…
С царственной парой Басарга встретился в Зеленой горнице. И вновь увидел их светлыми и распаренными, пахнущими баней и вином. Похоже, супруги любили слушать боярина Леонтьева именно во время благодушного отдыха, удерживая друг друга за руку и витая мыслями где-то совсем далеко.
– …словно божественное откровение сошло на обитателей Ваги минувшим летом, – в подробностях рассказал о Трехсвятительской пустыни подьячий. – Просветлели они сердцем, отправились к обители и обновили храмы, в ней стоящие, возвели стены новые и крепкие, с четырьмя башнями и церковью надвратной. И многие в монастыре сем трудились без корысти всякой, а иные и вклады сделали большие. И вознесся храм над водами в считаные недели, ровно родился заново!
– Я для сего места чудесного колокола отлить повелела, – мило улыбнулась Анастасия мужу. – Пусть о молебнах и праздниках людям православным возвещают. Каждый удар сей означен молитве за нас с тобой будет.
– Я тоже сделаю вклад ради его благополучия, – согласно кивнул Иоанн.
– А что с пустынником странным, – вспомнила царица, – тем, что в море северном в игумены избран?
– Безумен он, госпожа, – с сожалением приложил руку к сердцу Басарга. – В помутнении рассудка своем возжелал Москву вторую на скале мертвой середь вод ледяных возвести!
– Это как? – заинтересовался государь.
