Маврикий заказал еще один двойной бренди, уже третий, и улыбнулся девушке, которую хозяин, как слышал Маврикий, называл Франни. Оставь сдачу себе, сказал он ей и унес выпивку на тот же маленький столик.
Старик в матерчатой кепке все так же смотрел на огонь. Франни, заступая на дежурство, подбросила в очаг несколько поленьев, оживив пламя. В кружке любителя огня оставалось еще на дюйм или около того пива, и Маврикий подумал, что старику, наверное, понадобится по меньшей мере полчаса, чтобы прикончить пиво.
Маврикий не спеша попивал свой бренди, наслаждаясь его обжигающим вкусом, никуда не спеша, потому что времени у него было еще много, даже очень много.
Он поудобнее устроился в кресле и снова углубился в воспоминания.
…Августус Теофилус Криббен, конечно же, страдал отклонениями психики: он был садомазохистом. Но Маврикий в те годы не понимал таких слов. По сути, для Маврикия Криббен был чем-то вроде бога, и через какие-нибудь три недели мальчик стал служителем этого божества. Да, он всегда боялся Криббена, но в то же время и поклонялся ему как кумиру. Криббен был хозяином и правителем Крикли-холла. Маврикий испытывал к нему благодарность за то, что Августус позволил служить ему, потому что таким образом Маврикий и сам приобретал силу: он стал главным среди детей, на него обращала внимание Магда, его одобрял сам хозяин… лишь это имело особое значение.
Он искал способы доставить удовольствие Криббену и Магде, подсматривал за другими сиротами, следил за порядком, когда Криббена или его сестры не было рядом. По утрам он заставлял детей выстраиваться в идеальную линию в холле, доносил на них, если те разговаривали или играли после отбоя, и главное — всячески старался, вместе с опекунами, сделать жизнь эвакуированных как можно более тяжелой. Когда все они строем отправлялись в церковь — в воскресенье утром, — Маврикий всегда шагал сзади, рядом с Магдой, готовый отметить любой обмен словами между детьми, любое нарушение правил со стороны мальчиков и девочек, шедших впереди. Он оставался столь же бдительным и во время мессы, продолжал ловить каждый шепоток, каждое движение сирот.
Вскоре он настолько очаровал своих опекунов, так заморочил им головы, что ему позволили бодрствовать после того, как все дети ложились в постель. Но он приобрел привычку сидеть на узкой лесенке, ведущей на чердак, как раз под дверью, и прислушиваться к тому, что происходит в спальне, — и зачастую улавливал произнесенные шепотом слова, относившиеся к Криббену либо к нему самому. Сам Августус Криббен, казалось, не спал никогда: он вышагивал то по галерее, то по каменному полу вестибюля, поднимался либо спускался по широкой лестнице — и время от времени останавливался возле узкой лесенки, ведущей в детскую спальню. Там замирал, прислушиваясь, стараясь уловить любой шорох, самое тихое бормотание, едва заметный шум — надеялся поймать детей с поличным; он в любую минуту был готов протопать по ступенькам наверх и учинить мгновенную расправу… бамбуковая плеть всегда была в его руках. А потом он стал по вечерам приводить Маврикия в свою спальню.
Там он приказывал мальчику встать на колени у кровати и молиться, и сам становился рядом. Такие молитвы могли продолжаться и по два часа, и больше, и Августус молился так усердно, с такой страстью, не замечая, что Маврикий просто скучает.
Как раз в один из таких вечеров и случилось нечто такое, что просто ошеломило мальчика — ошеломило тогда, но позже, повторяясь, стало просто обычной частью вечернего ритуала.
В тот день Криббена с утра мучила жестокая головная боль. Это мигрень, сообщила Магда Маврикию, когда они были наедине, и такими болями Августус страдает всю жизнь. Но мигрени многократно усилились с тех пор, как они попали под воздушный налет, а дом, в котором они находились, был разбит немецкой бомбой. Августуса тогда завалило в гостиной, где наполовину обрушился потолок, и Криббену основательно досталось. Он остался жив, но с того дня мигрени начали терзать его куда сильнее, чем прежде. Иной раз боли становились просто невыносимыми, доводили его до безумия. Брат утверждал, что эти приступы — наказания за его прошлые грехи, и он искренне верил, в это, хотя его жизнь была безупречной, а поклонение Господу — абсолютным.
Но однажды Августус внезапно понял, что именно он должен делать, чтобы облегчить пульсирующую боль в голове, и это знание пришло к нему внезапно, как божественное откровение: только другая боль, куда более сильная, только другое наказание может помочь в его горе. Только другая кара, настоящая епитимья очистит его от грехов и таким образом избавит от страданий. Боль отступит перед другой болью. Магда должна была бить его, пока у него хватит терпения, чтобы грехи смыло прочь физическим терзанием.
