Перси внимательно изучал взглядом яркую вещицу, в его глазах светилась печаль. Помолчав несколько мгновений, он сказал:
— Да, с тех пор в доме не появилось ни одной семьи, которая бы заинтересовалась всем этим… И детишек тут не было, которым бы понравилось играть с такими игрушками.
Он вздохнул, и Эве показалось даже, что старик вздрогнул. А потом Перси продолжил свою историю.
— Помню, однажды я видел детей вместе, они строем шли в церковь Святого Марка, на воскресную службу. В сентябре дни уже стояли холодные. Дети шли парами, держась за руки, в ногу, и все девочки были в одинаковых коричневых беретах, а на мальчиках надеты пальто не по размеру — кому велико, кому мало, ни одно не подходило как следует. И у всех на груди висели противогазы, хотя в Холлоу-Бэй вряд ли можно было ожидать газовых бомб. Я до сих пор помню, какие они были тихие, совсем не похожи на обычных детей — те ведь всегда смеются, болтают, не могут усидеть на одном месте… Да они и сами такими были, когда только приехали сюда. А стали молчаливыми, как могила, вроде как… вроде… — Перси старался подыскать точное слово. — Запуганные, что ли, если вы понимаете, что я хочу сказать. Как будто боялись веселиться.
Старик печально покачал головой, вспоминая.
— Криббен шел впереди, возглавлял процессию, а Магда — сзади, она следила, чтобы дети не нарушали порядка. Маврикий Стаффорд шел рядом с ней, это тот высокий мальчик, о котором я говорил, он выглядел постарше своих лет. Почему-то Криббены обращались с ним не так, как с другими. Потом я узнал, что он был доносчиком. Рассказывал Криббенам обо всем, что другие дети делали неправильно. Высокий, да, но костлявый и двигался неловко. Помню, он усмехнулся, когда проходил мимо меня, так, знаете, нахально усмехнулся, у него еще одного зуба не хватало. Другие дети его не любили, и у них были причины, конечно. Учительский любимчик, вот кем он был. И подлый парень, очень подлый. Просто змея. Я это все узнал, когда в Крикли-холл приехала Нэнси, учительница.
Перси снова замолчал на какое-то время, и Эва подумала, что он, возможно, восстанавливает в памяти портрет Нэнси. Похоже, Перси унесся в мыслях куда-то далеко, затерявшись в другом времени.
— Расскажите мне о ней, — мягко попросила Эва, и старый садовник очнулся, откашлялся, слегка выпрямился.
— Нэнси… Ее фамилия Линит, так маленькую птичку называют — «линит», коноплянка… и ей было всего девятнадцать лет. Хорошенькая девочка, такая хрупкая с виду, но сильная духом, если вы понимаете…
Как и одиннадцать эвакуированных детей, Нэнси Линит тоже была сиротой, воспитанной в закрытом учебном заведении в одном из пригородов Лондона. Когда ей исполнилось шестнадцать, она покинула школу, чтобы посвятить свою жизнь обучению и воспитанию бедных детей, в особенности сирот, как она сама. И она с радостью ухватилась за возможность поработать с сиротами в Холлоу-Бэй. У Нэнси были кудрявые волосы, они светились, как начищенная медь, и падали ей на плечи, — сказал Перси, грустно глядя на Эву. — И добрые глаза, такого же цвета, как лесной орех, и веснушки на щеках, — а выглядела она лет на двенадцать, не больше. Ну, мы с ней вроде как подружились, я и Нэнси. Ох, я знал, конечно, что она слишком хороша для меня, и думал вообще-то, что мне повезло быть рядом с ней только потому, что у нее рука была больная, сухая. Для меня-то это ничуть ее красоту не портило, ни капельки, но другие парни в те дни… Ну, в те дни так уж относились к людям с какими-то недостатками. Это уж потом, когда война закончилась и вернулись все эти пилоты и моряки, с обожженными лицами, да без рук или ног, — ну да, тогда люди начали по-другому относиться к подобным вещам. Хотя и не все, правда… некоторые и по сей день терпеть не могут чужой беды, но я думаю, это дело обычное.
Он снова грустно, очень грустно покачал головой.
— Ну, как бы то ни было, мы с Нэнси подружились… можно даже сказать, я за ней ухаживал… и через нее-то узнал о том, что происходит в Крикли-холле, о том, чего сам не мог увидеть…
