Тайна лабиринта полностью

Майрз все еще слал ей горы бумаг, исписанных кошмарным почерком – черновики Scripta Minoa III. “У меня по горло дел с рукописью сэра Джона о линейном письме А, с редактированием которой я обещала помочь, – рассказывала Алиса Кобер Эммету Беннету в конце 1948 года. – Хотя первое, что мне нужно сделать, это перепечатать рукопись, manu scriptum. А когда я печатаю, я вижу, где он допускает ошибки – и исправляю их. Учитывая все это, я думаю, что линейное письмо А мало чем может помочь мне с дешифровкой, и для меня это пустая трата времени”.

Автограф Джона Майрза (1948).

В переписке Кобер этого периода обращает на себя внимание то, что она озабочена вопросом времени: “течение времени”, “трата времени”, постоянные жалобы на нехватку времени. Симптомы болезни еще не появились, однако отныне время (и его нехватка) упоминается во всех ее письмах.

Приходили и хорошие новости. Пенсильванский университет пожелал, чтобы Центр минойских исследований, несмотря на смерть Дэниела, существовал. Кобер вместе с Родни Янгом, преемником Дэниела, возобновили переговоры об организации Центра, который она рассчитывала открыть в конце 1949 года.

Другая была связана с пилосскими надписями. С конца 1939 года, когда они были обнаружены, и до конца 40-х годов было опубликовано всего 7 надписей. Жаждущим вроде Кобер оставалось лишь догадываться о содержании табличек и следить за редкими утечками информации. (В 1942 году, после лекции Карла Блегена, который нашел таблички, но отказался ими делиться, Кобер записала: “Он показал слайды с тремя надписями, которые я прежде не видела. Вечер удался”.)

Пилосская письменность была очень похожа на кносскую, но между ними имелись и различия. В каждой системе присутствовали символы, которые отсутствовали в другой: , например, присутствовали в пилосском письме, но не в кносском, а знак  есть в кносском, но отсутствует в пилосском. Без доступа ко всем материковым надписям Кобер не могла ответить на вопрос, идет речь о двух языках или об одном. Но Блеген не шел на контакт. К концу 40-х годов Кобер решила действовать через ученика Блегена – Эммета Беннета из Йельского университета. “Д-р Беннет – невероятно приятный молодой человек, насколько вообще можно быть приятным”, – писала она Сундваллу в 1948 году, метя камнем в огород Блегена.

Осторожная переписка между Кобер и Беннетом завязалась в июне 1948 года: тогда Беннет, работавший над диссертацией о пилосских табличках, написал ей. “Беннет предложил мне заказать его диссертацию по межбиблиотечной доставке, – вскоре написала Дэниелу счастливая Кобер. – Я так и сделала. Девять [новых] надписей и некоторое количество чрезвычайно интересных идей!”

Кобер, буквально проглотив диссертацию, уверилась в том, что кносская и пилосская системы использовались для одного языка. “Больше нет сомнений… Это либо один и тот же язык, либо языки очень близкие”, – поделилась она с Беннетом. Она знала, что нужно: осторожное сотрудничество, предполагающее сопоставление списков знаков и слов критского и материкового письма и формирование общего списка.

Хотя отношения между кносской и пилосской “партиями” были в лучшем случае прохладными, Кобер и Беннет находились в сходном положении: оба были связаны по рукам и ногам из-за эгоизма и упрямства старших коллег. Пока Блеген сидел на пилосских надписях, их не могла увидеть Кобер, а пока Майрз сидел на кносских табличках, они были недоступны для Беннета.

Кобер уважала Беннета. Он был честным ученым, а во время войны работал дешифровщиком, выявляя закономерности в шифровках японцев, хотя японского не знал. Они стали искать модус операнди. В письме от 7 июня 1948 года Кобер предложила Беннету работать вместе: