— Ему следовало бы это сделать, — мрачно заметил Роберт, — так как мы были хорошими друзьями еще с тех пор, как вместе учились в Итоне. Не очень-то красиво со стороны Джорджа Толбойса так относиться ко мне.
Но даже когда он говорил эти слова упрека, его сердце пронзило чувство сожаления.
— Это не похоже на него, — сказал он. — Это совсем не похоже на Джорджа Толбойса.
Маленький Джорджи встрепенулся.
— Так зовут меня, — пролепетал он. — И так зовут моего папу — большого джентльмена.
— Да, маленький Джорджи, и твой папа приезжал прошлой ночью и поцеловал тебя, пока ты спал. Ты помнишь?
— Нет, — ответил мальчик, покачав своей маленькой кудрявой головкой.
— Ты, должно быть, очень крепко спал, маленький Джорджи, и не увидел своего бедного папу.
Ребенок ничего не ответил, но затем, устремив взгляд на Роберта, коротко спросил:
— Где красивая леди?
— Какая красивая леди?
— Красивая леди, которая часто приезжала раньше.
— Он говорит о своей бедной маме, — заметил старик.
— Нет, — решительно и громко сказал мальчик, — не мама. Мама всегда плакала. Я не любил маму…
— Тсс, маленький Джорджи!
— Но я не любил ее, а она не любила меня. Она все время плакала. Я говорю о красивой леди, которая была одета в прекрасное платье и подарила мне золотые часы.
— Он имеет в виду жену моего старого капитана — чудесная женщина, она очень привязалась к Джорджи, и дарила ему подарки.
— Где мои золотые часы? Разреши мне показать джентльмену мои часы, — кричал Джорджи.
— Они в чистке, Джорджи, — ответил дедушка.
— Все время они в чистке, — обиделся мальчик.
— Часы в целости и сохранности, уверяю вас, мистер Одли, — смущенно пробормотал старик и, вынув квитанцию из ломбарда, протянул ее Роберту.
Она была выписана на имя капитана Мортимера: «Часы, с бриллиантами, 11 фунтов».
— Мне часто не хватает нескольких шиллингов, — пожаловался старик. — Мой зять всегда был щедр по отношению ко мне… но… но… есть другие, мистер Одли… и ко мне плохо относятся.
Он вытер несколько слезинок, жалуясь плачущим голосом.
— Пойдем, Джорджи, бравому мальчугану пора спать. Пойдем с дедушкой. Извините, я покину вас на четверть часа, мистер Одли.
Мальчик беспрекословно пошел с ним. У двери старик обернулся и произнес тем же ноющим голосом:
— Приходится доживать свои дни в таком бедном месте, мистер Одли. Я принес много жертв и все еще приношу их, но ко мне плохо относятся.
Оставшись один в сумрачной маленькой гостиной, Роберт Одли сидел в задумчивости, уставясь на пол.
Итак, Джордж уехал, возможно, он получит от него письмо с объяснением, вернувшись в Лондон; но по всей вероятности, он больше никогда не увидит своего старого друга.
— Подумать только, я так привязался к парню, — произнес он, высоко подняв брови.
— Комната так пропитана табаком… — пробормотал он вскоре. — Вреда не будет, если я выкурю здесь сигару.
Он вытащил сигару из коробки; маленький камин еще не погас, и он огляделся в поисках того, чем можно было бы прикурить.
Полуобгоревший, скомканный лист бумаги лежал на коврике перед камином, он поднял его и развернул. Роберт рассеянно посмотрел на написанные карандашом строчки — и вдруг его взгляд поймал кусочек имени — имени, которое занимало все его мысли. Он поднес обрывок бумаги к окну и стал его рассматривать при слабом свете угасающего дня.
Это была часть телеграфной депеши. Верхняя часть сгорела, но более важная, основная часть послания сохранилась.
«…олбойс приезжал в… прошлой ночью и уехал почтовым поездом в Лондон, направляясь в Ливерпуль, откуда должен отплыть в Сидней».
Дата, имя и адрес отправителя сгорели вместе с верхней частью. Лицо Роберта Одли смертельно побледнело. Он аккуратно свернул кусочек бумаги и положил его между листами своей записной книжки.
— Бог мой! — промолвил он. — Что это значит? Я сегодня же еду в Ливерпуль, чтобы разузнать там.
Роберт Одли уехал из Саутгемптона почтовым поездом и вошел в свою квартиру, когда в его пустые комнаты вползал холодный серый рассвет и канарейки только начали расправлять свои перышки.
В почтовом ящике было несколько писем, но ни одного от Джорджа Толбойса.
Молодой адвокат падал с ног от усталости, проведя целый день в дороге. Впервые за двадцать восемь лет ленивая монотонность его безмятежной жизни была нарушена. Он начал терять представление о времени. Казалось, прошли месяцы с тех пор, как он потерял из вида Джорджа Толбойса. Было трудно поверить, что прошло менее сорока восьми часов с того времени, как Джордж оставил его спящим под ивами у ручья с форелью.
Его глаза устали. Он еще раз обошел все комнаты в поисках письма от Джорджа, и затем, не раздеваясь, улегся на кровать своего друга в комнате с канарейками и геранью.
— Я подожду утренней почты, — решил он, — и если там не будет письма от Джорджа, то я без промедления отправлюсь в Ливерпуль.
Он был настолько измучен, что сразу же забылся сном — глубоким, но не освежающим, и во сне его мучили кошмары.
