Теперь, когда он решил сохранить ужасную тайну, ему нельзя искать встреч с Кларой Талбойс. Разве посмеет он увидеть девушку и скрыть от нее правду? Как ему смотреть в эти серьезные карие глаза? Он знал, что не устоит перед их испытующим взглядом. Если он действительно хочет сохранить тайну, то не должен ее видеть. Раскрыть правду – значит отравить ей жизнь. Может ли он, руководствуясь своими эгоистическими мотивами, рассказать девушке ужасную историю? Разве допустит она, чтобы убитый брат лежал забытый в своей неосвященной могиле?
Устав бороться с непреодолимыми трудностями, изнемогая от тяжкого бремени, которое так долго нес, Роберт не ждал от будущего никаких приятных сюрпризов и думал, что лучше бы погиб в горящих руинах гостиницы.
«Кто бы меня пожалел? Никто, кроме моей бедной маленькой Алисии, да и то лишь мимоходом. Пожалела бы Клара Талбойс? Нет! Разве что как о потерянном звене в тайне смерти брата. Она бы только…»
Неизвестно, куда бы завели Роберта эти мысли, если бы не внезапное движение больного, который привстал в кровати и позвал мать. Старуха дернулась, пробудилась от дремы и сонно поглядела на сына.
– Что, сынок? – ласково произнесла она. – Пить лекарство еще не время. Доктор велел дать его тебе через два часа, а еще и часа не прошло.
– Я и не собирался пить лекарство, – досадливо отмахнулся Люк. – Просто хотел спросить тебя кое о чем. Ты помнишь седьмое сентября?
Роберт вздрогнул. Зачем больной настойчиво поднимает запретную тему? Зачем вспоминает дату смерти Джорджа?
Старуха беспомощно покачала головой:
– Господи, Люк, и не совестно тебе задавать такие вопросы? Меня уж лет десять память подводит, а чисел я и вовсе никогда не запоминала. Как может простая женщина все такое помнить?
Люк Маркс нетерпеливо передернул плечами.
– Ты отлично все помнишь, мама, – укоризненно заявил он. – Я просил, чтобы ты запомнила этот день, потому что тебе придется свидетельствовать на суде и присягать на Библии. Разве я тебе этого не говорил?
Женщина развела руками.
– Раз ты говоришь, значит, так и было. И все-таки… Память совсем прохудилась, то помню, то не помню, – виновато повторила она, обращаясь к Роберту.
– Послушайте, мистер Маркс, – сказал молодой человек, касаясь руки умиравшего, – еще раз повторяю: не утруждайте себя понапрасну. Я ни о чем не спрашиваю и не желаю больше ничего об этом слышать.
– А я не желаю уносить эту тайну с собой в могилу! – страстно и горячо прошептал Люк Маркс. – Я специально попросил вас приехать. Ей ни за что не рассказал бы, лучше сгореть заживо.
Он произнес эти слова сквозь зубы и свирепо нахмурился.
– Она поплатилась за свое высокомерие и гордыню – я ей ничего не сказал.
– Успокойтесь, ради бога, Маркс! – взмолился Роберт. – О чем вы? Что такого вы можете мне рассказать?
Люк облизал сухие губы и попросил:
– Матушка, дай напиться.
Женщина протянула ему кружку, и он стал пить, торопливо и жадно, словно вспомнил, как мало осталось времени.
– Сядь вон там, – велел он матери, указывая на кресло, стоявшее в ногах кровати.
Женщина покорно села напротив Роберта.
– Задам тебе еще один вопрос, мама, и будет очень странно, ежели ты не сможешь на него ответить. Помнишь, как еще до женитьбы я работал на ферме у Аткинсонов, а жил здесь, у тебя?
– Ну как же, помню, – радостно закивала старуха. – Конечно, помню, сынок. Прошлой осенью, как раз когда в саду через дорогу собирали яблоки и ты еще справил себе красивую новую куртку. Как же, Люк, прекрасно помню.
Мистер Одли никак не мог взять в толк, к чему все это ведет и долго ли ему еще сидеть у постели больного, слушая разговор, не имеющий для него никакого смысла.
– Ежели помнишь так много, – продолжил Люк, – то может, вспомнишь еще кой-чего, к примеру, кого я привел домой однажды вечером, когда у Аткинсонов заканчивали скирдовать пшеницу?
Мистер Одли вздрогнул, серьезно посмотрел в лицо говорившему и стал прислушиваться.
– А-а-а, помню, – с воодушевлением отозвалась старая женщина. – Ты привел Фиби. Вы пили чай или ужинали.
– Да при чем тут Фиби! – раздраженно воскликнул Люк. – Какая, к черту, Фиби! Помнишь, как однажды вечером, в сентябре, я привел незнакомого джентльмена – промокшего до нитки, в грязи и тине с головы до ног, со сломанной рукой и плечо распухло – его бы и родная мать не признала. Нам еще пришлось срезать с него одежу. Он сидел у очага, уставившись на огонь, как будто спятил и не соображал, кто он и откуда. Помнишь, мы возились с ним, как с дитем малым? Раздели, помыли, высушили одежду, потом вливали в рот бренди из ложечки… Помнишь, матушка?
– Помню, как сейчас помню, милый, – закивала старуха.
Роберт испустил дикий крик и пал на колени рядом с кроватью.
– Господи! – воскликнул он, вкладывая душу в каждое слово. – Благодарю тебя, господи, за неизбывные твои милости! Джордж Талбойс жив!
– Погодите маленько, – с ухмылкой сказал мистер Маркс, – уж больно вы торопитесь. Мать, подай-ка мне жестянку – там, на полке, против комода.
