Борн вспоминал наставления Уошберна, устраиваясь на заднем сиденье, пытаясь восстановить самообладание. Осторожно массировал грудь, мягко растирая поврежденные мышцы; боль еще не ушла, но была уже не такой острой.
— Нельзя же просто так сказать: «Трогайте»! — закричала Мари. — Я не знаю, куда ехать.
— Я тоже, — ответил Джейсон.
Он велел остановить машину на одной из аллей у озера; здесь было темно, а он хотел подумать. «Превратиться в губку».
— Меня будут искать, — прервала молчание женщина.
— Меня тоже.
— Но вы захватили меня против моей воли. Вы ударили меня, и не раз. — Сейчас она уже говорила спокойнее, держа себя в руках. — Это похищение, разбойное нападение… серьезное преступление. Вам удалось выбраться из отеля, вы просили только об этом. Отпустите меня, и я буду молчать. Обещаю!
— Вы хотите дать мне честное слово?
— Да.
— Я тоже давал вам честное слово, а потом забрал его. И вы так можете.
— Это совсем другое. Меня никто не пытается убить! Господи! Прошу вас!
— Поехали.
Очевидно было одно. Его преследователи видели, как он бросил чемодан, мечась в поисках выхода. Чемодан означал, что он собирался покинуть Цюрих и вообще Швейцарию. Теперь аэропорт и железнодорожный вокзал возьмут под наблюдение. И будут разыскивать эту машину — из которой в него стреляли.
Ни в аэропорт, ни на вокзал ехать нельзя. И нужно сменить машину. Благо, есть деньги. Более ста тысяч швейцарских франков заложены в паспорт, а французская валюта, шестнадцать тысяч франков, покоится в бумажнике маркиза де Шамфора. Этого более чем достаточно, чтобы тайно добраться до Парижа.
Почему Париж? По каким-то необъяснимым причинам город притягивает его словно магнит.
В Париж.
— Вы бывали в Цюрихе раньше? — спросил Борн заложницу.
— Нет.
— Надеюсь, вы понимаете, что врать ни к чему?
— Зачем мне врать? Пожалуйста, позвольте мне остановиться! Отпустите меня.
— Сколько вы уже в Цюрихе?
— Неделю. Конференция продолжалась неделю.
— Значит, с городом уже знакомы?
— Я почти не выходила из отеля. Не было времени.
— Расписание, что вывешено на стенде в холле гостиницы, не показалось мне таким уж насыщенным. Всего две лекции в день.
— Это приглашенные лекторы, их было не больше двух в день. Основная работа проходила на коллоквиумах… маленьких коллоквиумах. Десять — пятнадцать человек, разные страны, разные интересы.
— Вы из Канады?
— Да. Я работаю в Казначейском совете при канадском правительстве, в департаменте национального дохода.
— Значит, вы не медик?
— Я экономист. Университет Макгилл, Пембрук-колледж, Оксфорд.
— Потрясающе!
Внезапно она сказала довольно резко:
— Я обещала позвонить сегодня вечером в Канаду. Мое руководство ждет вестей. И если я не объявлюсь, они встревожатся и могут обратиться в полицию.
— Понятно. Об этом стоит подумать.
Борн вдруг сообразил, что все это время Мари не выпускала из рук сумочку. Он наклонился вперед и поморщился: боль снова напомнила о себе.
— Дайте мне вашу сумочку.
— Что? — Одной рукой она схватила сумку, тщетно надеясь ее удержать.
Борн протянул руку, его пальцы стиснули мягкую кожу.
— Следите за дорогой, доктор, — сказал он, вновь откидываясь на сиденье.
— Вы не имеете права… — Она замолчала, сознавая нелепость подобного замечания.
— Знаю. — Он открыл замочек и поднес сумку к маленькой лампочке. Как и следовало ожидать, все было в полном порядке: паспорт, бумажник, кошелек для мелочи, ключи, множество записок и бумаг аккуратно сложены в двух отделениях: Борн искал телеграмму, которую Мари вручил клерк. Вот она, в желтом фирменном конверте «Карийон дю Лак». Телеграмма из Оттавы. «Ежедневные отчеты превосходны. Отпуск предоставлен. Буду встречать в аэропорту среду, 26. Позвони или телеграфируй номер рейса. В Лионе не пропусти „Прекрасную мельничиху“. Кухня отменная. Целую.
