– Возможно, остаток пути нам следует проделать в таком виде. До сих пор этот образ нас не подводил.
Театральным жестом Уилл схватился за сердце:
– Услышьте же! Она заговорила. Означает ли это, что вы простили меня за трюк с переодеванием? Или облегчили душу, покаявшись перед настоятелем и получив отпущение грехов?
Она усмехнулась:
– Правду я открыла в самую первую ночь. Разве вас не удивляло то, что братья вели себя очень сдержанно?
– Они святые люди, которым незнаком грех словоблудия?
– Они всего лишь простые смертные, не лишенные любопытства. Кроме того, ваша сказочка об исполнении миссии никого бы не обманула, так как ваше незнание церковных догм открылось бы при первой же беседе с настоятелем. Если братья не заподозрили вас еще раньше, во время богослужения в ночь нашего прибытия.
Подавив секундное раздражение, Уилл усмехнулся в ответ:
– А я-то думал, все считают меня образцовым монахом.
– Они восхищались тем, как тяжело вы работаете, хотя и прятали улыбки, замечая ваше полное незнание молитв.
– Так вы нарушили обет молчания, чтобы посплетничать обо мне?
– Нет, подслушала, как о вас говорили в келье. Настоятелю я призналась лишь в том, что я женщина, которая, замаскировавшись, вынуждена спасаться бегством, а вы помогаете мне благополучно воссоединиться с семьей во Франции.
– А больше вам ни в каких грехах каяться не нужно? – поддразнил Уилл.
Ее игривый настрой тут же сменился серьезным, она внимательно посмотрела на него. Он чувствовал, как ее взгляд скользит по его лицу и телу, потом возвращается к губам.
– Еще нет, – ответила она.
Ее слова поразили его подобно мощному удару под дых, и тщательно сдерживаемое желание, с которым он вел долгую борьбу, вырвалось на свободу, обдав волной жара и заставив затвердеть мужское достоинство. Он видел только ее и слышал лишь пульсацию собственной страсти.
У Уилла пересохло во рту, а мозг вдруг отказался служить, так что придумать остроумный ответ не получилось. Элоди разорвала связь, отвернувшись от него.
– До Парижа еще далеко. – И чтобы подчеркнуть значимость своих слов, пустила лошадь рысью.
Уилл не осмеливался доверять ей, но в силе собственного желания не сомневался. Он поскакал вдогонку, сожалея, что нельзя мчаться так до самой столицы Франции.
Вновь вернувшись к прежнему обычаю покрывать как можно большее расстояние днем, делая непродолжительный привал на ночь, Уилл и мадам Лефевр почти две недели скакали через предгорья Альп и, наконец, оказались в Нанси. Миновав город, присоединились к постоянно увеличивающейся группе путников, направляющихся на северо-запад через виноградники и поля Лотарингии в Париж.
Хотя большая часть великих французских монастырей была разрушена или распродана в свирепые антирелигиозные годы революции, под видом странствующих монахов им удавалось найти ночлег в заново отстроенных церквях, попадающихся по пути. Уилл договаривался о еде и смене лошадей, шутливо повторяя, что скоро превратится в образцового священника. Мадам в ответ пугала его адскими кострами.
Став союзниками по необходимости, они сплотились в отличную команду и научились общаться друг с другом без слов, посредством взглядом и жестов. Хотя им и не нужно было больше притворяться, они тщательно играли свои роли, ведь, по выражению Уилла, крысы могут в любой момент выскочить из какой-нибудь неприметной дыры.
Ели они по-прежнему под открытым небом. Уилл все так же рассказывал истории, которые мадам слушала как завороженная. Но о себе никогда ничего не сообщала, а он больше не расспрашивал. Как ни глупо, ему хотелось, чтобы она по собственной воле доверилась ему, без необходимости с его стороны обманом или уговорами выведывать информацию.
Все сложнее становилось напоминать себе, что эта женщина предала его кузена, втянув в политический скандал. Сколь бы он ни сопротивлялся, слабый росток товарищества окреп во время дорожных опасностей и приключений и обвился вокруг его души, грозя навсегда связать его с этой женщиной. Это представляло не меньшую угрозу, чем чувственное влечение, искушавшее его с каждым вдохом.
Изо дня в день, рассказывая очередную историю, он делал замечания или наблюдения, побуждая мадам Лефевр поделиться своим жизненным опытом. Но она хранила молчание, тем сильнее разочаровывая его. В далеком прошлом осталось опасение, что она придумает какую-нибудь сказочку о себе, желая лучше выглядеть в его глазах. В дороге она вела себя честно и прямолинейно, точно армейский товарищ, но Уиллу было больно сознавать, что после стольких совместно пережитых приключений он знает о ней не больше, чем когда они только покинули Вену.
