Во многом она стала ближе ему, чем все остальные люди из окружения, за исключением кузенов Рэнсли. Он чувствовал, что как никогда близок к познанию ее сокровенной сути, души, до сих пор ускользавшей от него. Однако Элоди упорно сторонилась его физически и духовно. Намеренно ли или чтобы обезоружить его? Была ли это тактическая уловка или нет, Уилл душой и телом жаждал свою спутницу и хотел, чтобы и она возжелала его. Ему во что бы то ни стало нужно было разгадать ее тайны.
До того, как он соблазнит ее. Через день-другой они окажутся в Париже, и тогда игра пойдет по-крупному. Он намеревался привязать ее к себе шелковыми путами физической близости незадолго до того, как они войдут в городские ворота. Прежде чем она попытается сбежать от него на поиски загадочного Филиппа. Прежде чем он доставит ее в Англию. Невзирая на растущую духовную близость, он по-прежнему намеревался отвезти ее туда, хотя и не был вполне уверен, как следует поступить, когда миссия будет выполнена.
Заметив укромное местечко под кронами деревьев на берегу маленькой речушки, Уилл жестом приказал мадам Лефевр съехать с дороги. Пока она поила лошадей, он извлек из седельной сумки их простой обед, мысленно снова вернувшись к дилемме.
Возможно, ему удастся укрыть ее в одном из своих тихих деревенских владений, а в Лондон он отправится один, чтобы выяснить обстановку в министерстве иностранных дел. Он гадал, нет ли иного способа оправдать Макса, не заставляя мадам Лефевр давать показания в его пользу. Не хотелось отправлять ее на виселицу.
К тому времени, как она напоила лошадей, он расстелил одеяло на траве под деревьями и разложил хлеб, ветчину и сыр, поставил бутылку вина. Надеясь вызвать ее на откровенный разговор, не спешил начинать очередную историю. Мадам, похоже, ничуть не возражала против еды в тишине. Когда Уилл совсем было собрался признать поражение, она спросила:
– У вас что же, байки закончились?
– А вам разве не наскучила моя болтовня?
– Вовсе нет. Но есть и еще кое-что, о чем бы мне хотелось узнать. Не расскажете ли вы о своем детстве? Вы так много говорили о своем жуликоватом прошлом, но никогда о том, как вы стали тем, кем являетесь.
В памяти тут же возник водоворот страха, голода, боли и страданий, грозящий снова поглотить без остатка. Уилл покачал головой, отгоняя горькие воспоминания:
– В моем детстве нет ничего забавного или поучительного.
– Оно было тяжелым?
– Да.
– И все же не могли бы вы поделиться? Я никогда не встречала человека вроде вас. Понимаю, невежливо проявлять подобное любопытство, но, право, интересно.
Уилл тут же ухватился за эту возможность:
– Я расскажу вам о своем детстве, если вы в ответ поведаете о своем. Во время нашего путешествия я уже достаточно выболтал о своей напрасно растрачиваемой жизни, вы же все время молчали.
Подумав мгновение, мадам Лефевр кивнула. Ликуя, Уилл перевел дыхание.
– Что ж, хорошо, но вы первый. Где вы научились всем тем вещам, которые делаете будто инстинктивно? Бесшумно передвигаться, соперничая с тишиной. В любое время и в любом месте вести себя столь настороженно. Способности принимать любой облик и казаться своим в любой компании. Говорить и как английский аристократ, и как венский работник.
– Бесшумность нужна для того, чтобы передвигаться незамеченным, настороженность – чтобы воровать кошельки и не быть пойманным. В Англии карманников либо вешают, либо высылают из страны. Ну а способность принимать любой облик? Я был в шкуре этих людей, пришлось в совершенстве осваиваться, чтобы выжить.
– Как случилось, что племяннику графа, пусть и незаконнорожденному, пришлось стать воришкой, карманником и рабочим?
Уилл подумал о насмешках и издевательствах, которым подвергался во время учебы в Итоне, невзирая на то что по силе превосходил обидчиков. Ему на стул подкладывали грубые изображения кукушки, в толпе кто-то негромко, чтобы невозможно было понять, говорил, что его мать понесла от целой компании парней. Не станет ли и аристократка мадам Лефевр презирать его, когда узнает правду? Он так не думал.
– В год своего дебюта в лондонском обществе моя мать, дочь священника, без памяти влюбилась в моего отца. Младший сын графа Суинфордского, самовлюбленный мерзавец, слыл распутником и игроком. Он заманил ее в свою квартиру, погубив репутацию. Она не пожелала с позором удалиться в деревню, и тогда семья отказалась от нее. Некоторое время отец и мать жили вместе в каком-то зловещем местечке неподалеку от Севен-Диалз, а потом, проиграв за ночь все свое состояние в карты, отец бежал в Брюссель. Его старший брат, нынешний граф, предупреждал, что не намерен больше оплачивать его долги, а к жизни в Ньюгейте[9] отец готов не был. Он бросил мать на шестом месяце беременности. Она ухитрялась кое-как зарабатывать рукоделием, чтобы мы не умерли с голоду.
Хотя из детства он помнил голод, страх, одиночество, а впоследствии и злость.
– А потом?
