– Нет, подожди, пожалуйста! – вскричала Элоди, хватая его за руку.
Филипп вырвался, но Элоди не оставляла попыток снова обратить на себя его внимание, заставить увидеть.
Мальчик посмотрел на нее, и удивление в его глазах сменилось тревогой. Подбородок его задрожал, и он позвал:
– М-мари!
Элоди поняла, что он не узнал ее. Хуже того, она напугала его! Ошеломленная, она в ужасе смотрела на сына, не говоря ни слова, ощущая, как мучительно сжимается грудь и становится трудно дышать.
Высокий лакей, лицо которого не сулило ничего хорошего, грубо оттолкнул ее от ребенка.
– Что это ты задумала, а? – прорычал он. Филипп тем временем бросился бежать к няне. – Да я на тебя жандармов натравлю!
Рядом с Элоди оказался Уилл. Обняв ее за плечи, он успокаивающе махнул лакею:
– Она не хотела вреда, месье. Просто пыталась угостить мальчонку апельсином, вот и все. На жизнь-то нужно как-то зарабатывать, сами понимаете.
– Лучше бы продала свои апельсины на рынке, – проворчал мужчина и, развернувшись, зашагал обратно к няне, которая, отдав ему мяч, взяла мальчика на руки и, опасливо косясь в сторону Уилла и Элоди, побрела прочь. Лакей двинулся следом.
Филипп, уткнувшийся головой ей в плечо, даже не оглянулся.
«Раньше он так же прижимался к моему плечу», – подумала Элоди, терзаемая чувством утраты. Неужели с тех пор прошло так много времени? Могли ли полтора года разлуки напрочь стереть из его памяти три года материнской любви и заботы?
Чувствуя себя отринутой, она стояла, глядя им вслед, до тех пор пока они не скрылись за поворотом аллеи, ведущей к воротам, с трудом веря в происходящее.
Тревоги и беспокойства, страхи и сомнения грозили вот-вот разорвать ей грудь на части. Она зашагала вперед по дорожке, надеясь на облегчение, но головокружение и тошнота все не проходили. Она лишь смутно осознавала присутствие рядом Уилла Рэнсли.
Как мог Филипп забыть ее? Его лицо было первым, что она видела мысленным взором, просыпаясь по утрам, и последним, когда засыпала. Она гадала, что он делает, здоров ли.
Терзаемая агонией после побоев Сен-Арно, Элоди цеплялась за милый сердцу образ, и он единственный помог ей выбраться из кромешной тьмы беспамятства. Страстное желание воссоединиться с сыном не позволяло провалиться в бездну отчаяния, придавало терпения и мужества во время длительного выздоровления и утомительных часов за рукоделием, когда каждая законченная вышивка добавляла еще одну монету к сумме, необходимой, чтобы вернуться в Париж.
Рисуя в воображении их встречу, Элоди не сомневалась, что Филиппу будет достаточно лишь раз взглянуть, и он тут же ее узнает и очень обрадуется. Бросится к ней в объятия, повторяя: «Maman! Maman!»[19] – и она с плачем прижмет его к себе. Вместо этого он позвал Мари, сжал ее руку, спрятал голову у нее на плече. Но ведь Филипп всего лишь маленький мальчик, и Элоди не было с ним целых полтора года. Какой же она была глупой, ожидая, что он до сих пор помнит ее. И что, ради всего святого, ей теперь делать?
Элоди понимала: хотя насторожила лакея и няню, сменив одежду и манеру поведения, она снова сумеет подобраться к сыну, даже проникнет в дом, если понадобится. Она всегда представляла, как возьмет его на руки и предложит тихонько поиграть в прятки, а потом выкрадет его.
Это невозможно, если мальчик будет вырываться и плакать.
Элоди не смогла бы так поступить с ним, даже если бы он не плакал. Ей вовсе не по душе идея вырвать сына из привычной обстановки, где ему хорошо и спокойно, и увезти прочь, одинокого и напуганного. Но и оставить все как есть она тоже не могла.
Она в очередной раз обошла площадь по периметру, обдумывая ситуацию и не находя решения, всякий раз оказываясь на том же самом месте, с которого начинала.
Элоди пыталась убедить себя, что Филипп еще мал и сумеет оправиться от потрясения, равно как привык жить с графиней, привыкнет жить и с ней, даже если толком не помнит ее. Он ведь плоть от плоти и принадлежит ей. Никто не может предъявлять на него прав, кроме нее. А сможет ли она вновь обрести внутренний покой, заставив ребенка пройти через подобное? Что, кроме кровного родства, может она предложить ему?
Находясь в Вене, Элоди воображала, как отвезет сына в какую-нибудь отдаленную деревеньку. Продав последние драгоценности, купит маленький фермерский домик, посадит огород и будет зарабатывать себе на жизнь продажей овощей и рукоделием, наблюдая, как растет сын, постепенно превращаясь в мужчину.
А теперь? Она одна, без друзей и союзников и почти без денег. Кроме того, остается угроза со стороны Сен-Арно. Возможно, ее преследовали по его приказу. Придется сдаться на милость Уилла Рэнсли и ехать в Англию, где ей придется давать показания, которые отправят ее прямиком на виселицу. И тогда ее сын, если, конечно, удастся его выкрасть, останется сиротой в чужой стране.
Правильно ли она поступала, намереваясь поселить его в мире бедности, опасности и неуверенности в завтрашнем дне? Лишить привилегированной жизни в Париже, полной любви, безопасности и комфорта? Если, конечно, его здесь любят, оберегают и лелеют.
