Комбат устало махнул рукой на запад и снова, поеживаясь, завернулся в шинель. Васильков огляделся. Все вокруг было занесено неглубоким, но плотным снегом. На нем там и здесь виднелись сгорбленные фигурки бойцов, прячущиеся от пронизывающего ветра.
– Ветерок ничего себе,– сказал он.
– Сейчас что?!—отозвался комбат.– Прошлой ночью буран был и мороз.
– Сильный?
– Кто же его тут измеряет? Но, думаю, не меньше двадцати градусов. Да ты не бойся, еще и сам почувствуешь.
– А я и не боюсь,– горько усмехнулся Васильков.– Ты не очень на ветер высовывайся, а я пойду осмотрю позиции.
Промокшие бойцы собрались в группы, жались друг к другу, стараясь хотя бы так сохранить призрачное тепло. Сухари у них размокли, спички пришли в негодность. Даже “кресало” вышло из строя, не загорался фитиль, сколько не вышибали окоченевшие пальцы искры из рубчатого, прозрачного камня.
В одном месте худенький, болезненного вида красноармеец спросил Василькова:
– Скоро вниз пойдем, товарищ старший лейтенант? Холодно больно тут.
Васильков остановился, но ответить не успел. Второй солдат подтолкнул локтем товарища и сказал:
– Как только сшибем немца с того гребня, так и вниз покатимся. Так что не горюй, служивый, пиши письма Анютке, скоро, мол, буду, топи баньку да приготовься спину тереть.
Бойцы вокруг засмеялись, улыбнулся и болезненный солдат.
– Да зачем баня,– сказал он. – Анютка сама как печка, семь потов сгонит!
Раздался хохот, посыпались соленые солдатские шутки, и Васильков, улыбаясь, пошел дальше.
В последующие дпи пришлось тяжелее. Жестокие бои, голод и высокогорный разреженный воздух давали себя знать. Бойцы, уставшие до изнеможения, засыпали. Но как только они переставали двигаться, одежда их смерзалась. Вскоре бойцов первого батальона отвели на отдых. К перевалу они уже не вернулись, а в октябре отправились вниз, к Сухуми, куда собиралась вся 155-я бригада.
– С утра 27 октября,– вспоминает Геннадий Васильевич, – был объявлен в бригаде банный день. Но уже в 12 часов последовало распоряжение об отмене купанья. Бригада срочно грузилась в железнодорожные вагоны и была отправлена на станцию Мцхета. Оттуда на автомашинах по Военно-Грузинской дороге мы прибыли в Орджоникидзе. Там снова приняли бой за город и держались вплоть до подхода 10-й гвардейской дивизии, которая окончательно сломила немца на этом направлении.
Васильков провоевал всю войну. В 1948 году он окончил Военную академию имени Фрунзе и служил до 1960 года, пока не уволился по состоянию здоровья. Ему назначили пенсию, но уже через неделю после увольнения начал работать. Сейчас он живет и трудится в Херсоне.
Он говорил нам:
– Сейчас, когда прошло двадцать с лишним лет после боев на перевалах, я думаю – в какое время было нам труднее, тогда, на перевалах, или позже, на десантировании в Крым, в 1943 году? И хочу сказать с полной ответственностью, что самые тяжелые, жестокие и опасные бои были там, на хребтах и перевалах. И вот почему. В 1943 году уже, как говорится, “наша брала”. Войск, техники и боеприпасов было больше, да и дух боевой, наступательный. А вот там, на перевалах, когда замерзали и умирали от голода, когда, казалось, ничего уже вокруг нет и не будет, кроме леденящего ветра и смерти товарищей под обвалами, в ледовых трещинах и под холодными скалами в жестких, как жесть, шинелях, там состояние было другим. Но и там мы все понимали, что к морю дороги для нас нет и быть не может, что, если отдать врагу наш юг, то и воевать, пожалуй, больше не придется. И всякий раз, когда с гордостью вспоминаю эти тяжелейшие в истории войны бои, у меня болит сердце за погибших товарищей... На леднике вы нашли открытку с фамилией моего бойца, Алика Казарикяна. Вероятно, он геройски погиб, если только действительно погиб. А ведь может так случиться, что он жив! Ведь писал же Саша Фомиченко в те дни в самодельной песне:
Была вторая рота в батальоне, в боях, в походах – всюду впереди. В ней минометчики были все герои, и командиры – храбрые орлы!..
Не будем разбираться в достоинствах и недостатках этих стихов. Ведь не поэт сочинил, а солдат. Важно, что мы любили ее и пели, и она воевать нам помогала. Жаль, что забыл я остальные куплеты...
Что касается судьбы комиссара Челышева, давшего Василькову рекомендацию в партию, то она также достойна того, чтобы о ней рассказать. Сообщил нам о ней сравнительно недавно бывший инструктор политотдела 155-и ОСБ Ванин Анатолий Иванович, гвардии подполковниц запаса, проживающий ныне в Киеве.
– Да, в нашем батальоне мы все очень считались о мнением комиссара,– вспоминает Анатолий Иванович.– Для всех нас он был примером верности долгу и своему слову. Он по праву был и остается теперь нашей совестью, хотя его давно нет в живых...
Как-то я доложил комиссару, что в роте Василькова не особенно считаются с комсомольской работой, что комсорга командир отделил от роты.
– Ты же сам этого не проверял,—сказал мне Алексей Саввич, – а уже докладываешь. А мне, знаешь ли, не верится, что Васильков не понимает комсомола.
