Никогда не изгладится в памяти народной и не будет предан забвению великий подвиг советских людей в РіРѕРґС‹ Великой Отечественной РІРѕР№РЅС‹. Но память наша хранит в себе и воспоминания о зверствах, которые творили оккупанты и РёС… прихвостни из тех подонков и предателей, которые до РїРѕСЂС‹ до времени сидели, забившись в СЃРІРѕРё РЅРѕСЂС‹. Мудрость народная гласит, что во время тяжелых испытаний проявляется сущность человека, его подлинная суть. Немного нашлось на нашей земле отщепенцев, предавших все, чем РјС‹ жили, что строили, за что боролись. Но они были, и РјС‹ не вправе забыть, что они предавали, истязали и уничтожали не только отдельных людей, но покушались на наши великие идеалы, на самую суть и смысл нашей жизни. Р
Такая тишина бывает в июньский вечер, когда солнце только что зашло, а сумерки еще не спустились на теплую землю. В розово-голубой вышине нет-нет да и раздавалась вечерняя песня невидимого жаворонка, а из березовой рощи отрывисто вскрикивали ночные птицы, будто торопя ночь. По суглинистому проселку неторопливо шагали две пожилые женщины, по обе стороны уже высоко поднялась рожь, в ней синими звездочками мелькали васильки. Дорога спускалась в лощину с небольшим заросшим осокой ручьем, затем поднималась на холм. С него была видна деревня Замошье, куда шли женщины. Перед самым ручьем пересекались две дороги.
Женщины уже приближались к перекрестку, когда позади послышался шум мотора: по другой дороге на большой скорости мчался похожий на огромного желтого жука молоковоз. Оглянувшись, женщины отступили на самую обочину и продолжали свой путь. Металлический грохот и надсадный рев мотора заставили их еще раз обернуться — молоковоз с включенными фарами, резво подпрыгивая на выбоинах, несся прямо на них.
— Да он пьяный! — воскликнула одна из женщин, прижимая к себе сетку с двумя буханками хлеба. Расширившимися от ужаса глазами она смотрела на заслонивший ржаное поле и небо белый радиатор машины.
У второй женщины реакция оказалась лучше, в самый последний момент она, выронив сумку, отскочила в рожь и упала. Она отчетливо услышала сильный удар, глухой крик, совсем близко увидела бешено вращающееся колесо, дребезжащее внизу цистерны смятое ведро. В следующее мгновение молоковоз, обдав ее запахом выхлопных газов, прогрохотал мимо.
— Господи, Ната! Наточка?! — не помня себя от ужаса, закричала женщина и поползла на коленях к распростертой на дороге спутнице. От ее неестественно запрокинутой головы, пробивая в золотистом песке узкую извилистую дорожку, протянулся темно-красный ручеек.
А грузовик с завыванием и грохотом несся в другую сторону от Замошья. Примолкший было жаворонок робко пустил одну трель, другую и вскоре совсем замолк.
Генерал был в гражданском костюме; хотя солнце ударяло в широкое окно и в кабинете стояла жара, он даже не расстегнул воротник рубашки и не ослабил узел темного галстука. Напротив него сидела худощавая женщина. Морщинистое лицо, привычные к любой работе руки с узловатыми пальцами, голос глуховатый. Заметно было, что женщина очень волнуется.
Когда, закончив рассказ, она подняла глаза на генерала, тот, сделав пометку в блокноте, поинтересовался:
— А почему вы, Клавдия Михайловна, захотели повидаться именно со мной? — Во время войны вы были в партизанском отряде, и потом…
— И потом?.. — с чуть приметной улыбкой спросил генерал.
— Кругом тут у вас все такие молодые, а вы… — Старый?
— Они не видели этой страшной войны, не пережили того, что выпало на нашу долю, — со вздохом произнесла женщина. Пальцы ее принялись теребить поясок платья.
— Вы сказали, что знаете меня, но, извините, вас я что-то не припоминаю.
— В сорок шестом году вы были выдвинуты депутатом областного Совета, я слышала ваше выступление в клубе… — Она порылась в сумочке и протянула генералу пожелтевший листок: — Здесь ваш портрет и биография.
— Когда это было! — улыбнулся генерал. — Помнится, пошел дождь, а в клубе еще крышу не закончили…
— Вы говорили избирателям о затаившихся в норах врагах и предателях Родины, мол, пускай пройдут годы, но чекисты будут держать порох… в этих…
— Пороховницах, — подсказал генерал. — У вас прекрасная намять, Клавдия Михайловна! Вы, наверное, читали в газетах о процессах над карателями тайной полевой полиции? Многих врагов мы разоблачили… Кстати, благодаря и вашей помощи — помощи советских людей, проявляющих бдительность… Но ведь столько лет прошло! Человек может измениться… Не ошиблись вы, Клавдия Михайловна? Ну с какой стати человек, сорок лет скрывавшийся от возмездия, вдруг возьмет и объявится в тех самых местах, где кровь людскую проливал?
— Я не могла ошибиться, это был он, Гриваков… Этого убийцу я узнала бы и на том свете. Убеждена, что он хотел задавить меня, а вышло так, что нашу учительницу — Нату…
— Спасибо, Клавдия Михайловна. — Генерал поднялся и пожал посетительнице руку.
Теперь ему стало понятно, почему она приехала сюда. Он уже знал, что она была партизанкой на Псковщине, потом попала в плен к карателям, чудом спаслась от неминуемой смерти. Сейчас она жила в деревне Замошье и работала на турбазе «Солнечный лотос». База принадлежала заводу резинотехнических изделий. Завод делал и надувные раскрашенные детские игрушки: лисиц, козлят, крокодилов.
Он проводил женщину до дверей, уже на пороге поинтересовался:
— У этого Гривакова есть какая-либо особенная примета?
— Примета? — задумалась на мгновение посетительница. — Есть… Только можно ли это назвать приметой? Когда он прямо смотрит на человека, то будто прицеливается, даже один глаз чуть-чуть прищуривает… Но в глаза он людям не любит смотреть. И еще — на левой руке нет одного пальца.
