— Цыц! — сказала она, вскинув руку в предостережении.
И тут нас накрыл туман, и его белые клочья носились на усилившемся ветру, аки привидения. Она склонилась ухом к морю и прислушалась. В этот раз ошибки быть не могло: издалека через сырость тумана доносился шум плывущего корабля. Я выбежал из-за ограды и припал к краю утеса. Я был у самого устья гавани и увидел бы, если бы в любой из каналов вошло судно.
Ко мне подошла Гормала и присмотрелась, потом прошептала:
— Я спущусь по овечьей дорожке; она приведет меня к устью гавани, и оттуда я тебя предупрежу, коль что неладно!
Не успел я ответить, как она уже пропала, и я увидел, как она перешла за край утеса на тот опасный путь. Я наклонился над кромкой и прислушался. Далеко внизу время от времени шуршала осыпавшаяся галька, но мне не удавалось ничего разглядеть. Подо мной в прорехах тумана колыхалась темная вода.
Тропинка вела к морю и южному краю гавани, и я перешел в ту сторону, чтобы найти глазами Гормалу. Теперь туман сгустился как никогда, и я не видел ничего дальше двух футов. Зато услышал шум — звуки небольшого оползня, гулкий плеск, когда камни попали в воду. У меня екнуло сердце — я боялся, что-то стряслось с Гормалой. Я весь превратился в слух, но ничего не слышал. Впрочем, я не вскочил с места, потому как знал, что все старания старухи на таком задании будут направлены на маскировку. И я был прав в своих догадках: через несколько минут ожидания раздался очень слабый стон. Низкий и подавленный, но не могло быть никакой ошибки, что он поднялся ко мне через плывущий туман. Очевидно, Гормала попала в беду и простая человечность требовала спуститься и помочь, чем возможно. От овечьей тропы не было бы никакого толку: если с нее сорвалась она, мне и надеяться не на что. К тому же явно произошел небольшой обвал, и, вероятнее всего, тропинку или какую-то важную ее часть вовсе унесло вниз. Было бы безумием спускаться по ней, и я перешел на южную часть утеса, где в древности скалы обвалились, образовав грубый путь к морю. Было здесь и другое преимущество: открывался вид на море к югу от Данбайской скалы. А значит, я бы не упустил из виду подплывающей к берегу лодки, как случилось бы, следуй я тропинкой, выходящей только в гавань.
Задача была непростая, и при дневном свете я мог бы счесть ее еще сложнее. Местами скала головокружительно нависала над водой, что само по себе было опасно. Но я справился и наконец выбрался на груду камней под утесом. Здесь, в самом углу гавани, под местом, где проходила овечья тропа, я и нашел Гормалу — почти без сознания. Она с трудом пришла в себя, когда я приподнял ее голову и приложил к ее губам флягу. Несколько секунд она старалась отдышаться, прижавшись к моей груди лицом, поперек которого упали и спутались жалкие, редкие седые волосы.
Затем с превеликим усилием она слабо простонала, хоть и стараясь говорить тихо на случай, если даже в этом одиноком углу, во тьме ночи и тумана, окажутся чужие уши:
— Моя песенка спета, голубчик; когда обвалились камни, я убилась о скалы. Слушай внимательно, ибо скоро я умру: скоро уж все Секреты и Тайны будут мои. А когда придет конец, возьми мои руки своей, а второй закрой мне очи. Потом, когда я испущу дух, увидишь ты то, что видят мои мертвые очи, услышишь силой моих мертвых ушей. Быть может, и ты познаешь секреты и желания моего сердца. Не упусти шанс, голубчик! Да пребудет Бог с тобой и твоей красавицей. Скажи ей — а ты ей скажешь обязательно, — что я простила ей обиду и просила доброго Господа уберечь ее от любого зла и ниспослать мира и счастья вам обоим — до конца. Прости, Господи, грехи мои тяжкие!
С каждым словом из нее словно медленно утекала жизнь. Я это чувствовал и знал множеством способов. Когда я взял ее руки, на ее лице проступила счастливая улыбка и выражение жадного любопытства. И это последнее, что я видел в тусклом свете, когда накрыл ее затуманившиеся очи рукой.
А потом началось странное и страшное.
