Она так стыдилась и терзалась из-за необъяснимой для меня сдержанности по отношению ко мне — к человеку, что с ней так открыт, — что я почувствовал своим долгом немедля ее успокоить. Я попытался заверить, что понимаю: у нее имеется уважительная причина, и я вполне готов подождать.
Но прежде чем закончить, я не удержался и добавил:
— В конце концов, это мелочь, когда я жду чего-то намного важнее.
И вновь ответом был предостерегающий палец, вновь — та улыбка.
Затем мы вновь прошли по повести: на сей раз я читал, а она прерывала вопросами. Спрашивать было почти не о чем; история была такой простой, что процесс не отнял много времени. Затем она попросила рассказать, как я расшифровал криптограмму. Я достал блокнот и написал ключ к шифру, попутно объясняя его принцип.
— Мне он кажется совершенно законченным и может применяться бесконечным числом способов. Для него можно использовать любую форму, где есть два объекта с пятью вариациями каждый.
Здесь она меня прервала. Объясняя, я поднял перед собой ладони и в естественном жесте раздвинул пальцы. Она мигом заметила то, что ускользало от меня, и, сцепив руки, порывисто выпалила:
— Прямо как твои руки! Как интересно! Две руки и пять пальцев на каждой. Это словно жестовый язык, которого не поймет никто, кроме нас!
Ее слова отозвались во мне. Теперь мы разделяли еще один секрет, еще одну тайну, которой только мы знаем, как воспользоваться в стремлении к общей цели. Я хотел было заговорить, когда она остановила меня жестом.
— Прости! — воскликнула она. — Продолжай, объясняй дальше! О вариациях успеем подумать потом!
И тогда я продолжил:
— Если у нас будут подходящие средства, остается только перевести послание в двухбуквенный шифр — и мы, знающие его, сможем понять. Так мы получаем двойную секретность. Есть люди, способные переводить незнакомые символы в знакомые, но с этим методом мы получаем преграду невежества или секретности между известным и неизвестным. Есть и еще одно преимущество: ключ шифра, основанного на научном методе или некоем порядке, легко воспроизвести. Как видишь, я могу найти ключ без всякой помощи. Двухбуквенный шифр Бэкона научно точен. А следовательно, его легко воспроизвести; метод исключений тоже совершенно рационален, так что запомнить его не представляет труда. Если два человека потрудились запомнить символы двухбуквенного шифра, оставленные после исключений и примененные в этом варианте, они смогут писать или читать без особого умения. Тут и в самом деле точь-в-точь подходит твое сравнение с жестовым языком. Это проще простого! Надо только решить, большой палец или мизинец будут означать единицу или двойку, а затем воспроизвести пальцами правой или левой руки пять символов дополненного двухбуквенного шифра — и ты сможешь общаться так же просто, как глухие!
И снова у нее вырвалось:
— Так давай запомним символы нашего шифра наизусть, и тогда нам с тобой даже не понадобится ключ. Мы сможем общаться в окружении людей — и никто не поймет, о чем мы говорим.
Все это было мне очень приятно. Когда мужчина влюблен, как был влюблен я, все, что связывает его с дамой сердца, и только с ней одной, обретает неописуемое очарование. И вот представлялась прочная связь, если мы над ней потрудимся — и если к нам будут благосклонны Судьбы.
«Судьбы!» С этой мыслью вернулись слова Гормалы, сказанные мне в самом начале. Она говорила — и я почему-то всегда в это верил, — что Судьбы стремятся к своей цели своим путем. В их действии не играют роли доброта или недоброта, в источнике их интересов нет места состраданию — не больше, чем сожалению в конце. Возможно ли, что в замысле Судьбы, где нашлось место мне, Гормале и Лохлейну Маклауду, есть место и для Марджори? Ведьма сказала, что Судьбы осуществляют свою волю, призывая элементы из прошлых столетий и со всех концов земли. Шифр дона де Эскобана пролежал сокрытым три века, только чтобы выйти на свет в свое время. Марджори приехала из страны, при жизни дона не существовавшей вовсе, из места, что в его времена было далекой родиной краснокожего, волка, бизона и медведя.
Но что тогда объединяло Марджори с доном де Эскобаном и его секретом? Размышляя, я увидел, как Марджори, отвернувшись от меня, что-то незаметно снимает с шеи и прячет в карман. Вот и подсказка.
Брошь! Выловив ее со дна у Сэнди-Крейгс, я вернул ее, даже толком не взглянув; и, хоть часто видел впоследствии, почти не придавал значения, не подозревая ни о какой загадке. Теперь в голову ворвалась мысль, что брошка эта подходит к описанию подарка папы римского дону де Эскобану. Я заметил только большую фигуру и малую; но кем же им быть, как не святым Христофором. Хотелось тут же узнать об этом у Марджори, но она уже отсрочила все объяснения, да и этот ее поступок, о котором мне не полагалось знать — спрятать брошь, — остановил меня от расспросов. Впрочем, чем больше я думал, тем больше в голове теснилось мыслей касательно броши.
