- Что это такое?
Брат заглянул в футляр и от удивления разинул рот.
- Что это, я спрашиваю? - строго повторил отец.
- Э-это Донато... и Жакони, - запинаясь, пробормотал брат и еще зачем-то добавил: - Я уверен!
- Какие еще Донато и Жакони? - закричал в негодовании отец. - Я же вижу, что это кирпичи!
Я заглянул в футляр. Там действительно вместо баяна лежало полдесятка самых простых кирпичей.
- Где баян? - продолжал бушевать отец.
- Ну, там, наверно, - развел брат руками.
- Где - там?
- Ну, в сарае...
Отец выскочил за дверь, но тут же вернулся.
- Ключ! - сказал он.
- Какой ключ? - не понял брат.
- Ну, ключ от сарая, растяпа!
Брат достал из кармана ключ.
- Николай Петрович, возьмите извозчика, - посоветовал отцу Александр Николаевич, который пел в квартете басом.
- Ну разумеется! Не бегом же я побегу! - с раздражением отвечал отец, выскакивая за дверь.
Оставшиеся члены квартета собрались вокруг футляра с кирпичами.
- Ну, рассказывайте, как же все получилось? - спросил кто-то из них.
- Это Донато и Жакони, - начал брат.
- Ну ты же видишь, что это кирпичи, а никакие не Донато и Жакони, сказал баритон Галковский, которого мы звали просто дядя Вася.
- Честное слово, дядя Вася, это Донато и Жакони. Я уверен...
Дядя Вася приложил руку брату ко лбу, чтоб узнать, нет ли у него жара.
- Честное слово, это Донато и Жакони. Это они положили. Я уверен, продолжал брат.
- Так Донато и Жакони в цирке, а мы с тобой где? - возразил Галковский.
- Так мы же вчера-то ведь были в цирке, - пытался объяснить брат.
- Ну, вы были в цирке, а кирпичи-то как попали в футляр? - недоумевал Галковский.
- И футляр был в цирке.
- Как же он в цирк-то попал?
- Ну, мы всегда так делаем...
- Всегда так делаете? Как же это?
- Ну, всегда так делаем: берем пустой футляр...
Наконец брату удалось объяснить, как мы путешествуем по концертам с пустым футляром.
Самый строгий и сердитый человек во всем квартете был бас Александр Николаевич. До того как начать петь в квартете, он был учителем пения в школе. Ему постоянно что-нибудь не нравилось. Он всегда был чем-нибудь недоволен, вечно хмурился и сердито крякал. Но эта история почему-то насмешила его больше, чем всех остальных.
- Так вы, значит, всегда так делаете? - повторял он и заливался громким смехом.
Наконец он сказал:
- Ну, вы, братцы, бегите в зал, а то прозеваете представление. А я поговорю с аккомпаниаторшей. Может быть, нам придется под рояль выступать. Еще неизвестно, найдет ли отец баян в сарае. Может быть, он и не в сарае вовсе, а в цирке... Представление смотрит.
- Может быть, на нем в цирке Донато и Жакони играют! - крикнул вслед нам Галковский.
Мы разыскали в зале в последнем ряду свободное местечко и сидели как на иголках до тех пор, пока на сцене не появился квартет "сибирских бродяг". Увидев у отца в руках баян, мы с облегчением вздохнули. Значит, баян все же оставался в сарае.
Подозрение брата, что над нами подшутили Донато и Жакони, было не лишено основания. Они, должно быть, заметили, что мы появляемся со своей ношей в те дни, когда выступлений квартета не было. Заглянув в футляр и не обнаружив в нем баяна, они поняли нашу уловку и решили нас проучить. Я даже убежден, что именно так и было, потому что заметил, как они оба смотрели на нас с улыбкой, когда мы уносили футляр, наполненный кирпичами. Улыбался даже Донато. Это был первый раз, когда я видел у него на лице улыбку. И, кстати сказать, последний. В цирк после этого случая мы не скоро попали. Отец строго-настрого запретил нам трогать баян, и наши вылазки на разные представления резко сократились. К тому же наступил сентябрь. Надо было нажать на учение, тем более что это был уже последний год нашего пребывания в школе.
ПРОЩАЙ, ШКОЛА!
Что сказать мне, прощаясь со школой? Конечно же, я очень изменился за время пребывания в ней. Кстати сказать, изменилась и сама школа. Старая гимназия уж очень отпугивала казенщиной. Я, вырванный с корнями из вечно живого, движущегося, дышащего, волнующегося, многомерного, кудрявого мира трав, цветов, деревьев, кузнечиков и всяческой живности и пересаженный в трехмерное Эвклидово пространство, ограниченное ровными, пересекающимися под прямыми углами геометрическими плоскостями стен гимназических классов и коридоров, чувствовал себя неуютно. Форменная куртка стесняла движения и давила горло. Гимназическая, словно одеревеневшая фуражка с клеенчатой подкладкой давила лоб, мешая думать, и, в общем-то, держалась на голове плохо, к тому же постоянно за что-нибудь цеплялась. В классе все время приходилось испытывать страх, что тебя спросят о том, о чем ты никакого представления не имеешь, к тому же нужно было сидеть, словно в тисках, за партой, в то время как организм требовал движений. В коридоре во время перемены можно было попасться на глаза инспектору, который, глядя на тебя сквозь очки, словно на какое-то ничтожное насекомое, мог сделать выговор за то, что давно не стригся, и велеть завтра же пойти в парикмахерскую.
