– Ну подойди, не бойся! Фу! Как тебе не стыдно! Боится родной матери! – с укоризной говорила она, и её большие чёрные глаза на исхудавшем, бледном лице блестели как у безумной.
Я и на самом деле боялся, так как впервые видел человека в бреду. К тому же я прочитал где-то, что безумцы очень хитры и ловко умеют прикидываться нормальными людьми для выполнения своих безумных замыслов. Если бы она попросила подать ей воды или сделать что-нибудь, я тотчас бы сделал, но она не объясняла, зачем звала меня к себе, и я опасался, нет ли тут какого-нибудь подвоха. Впрочем, минуты просветления быстро проходили у неё, и она снова начинала метаться в бреду.
Скоро заболели один за другим и мы, все четверо ребят. Отец держался дольше всех, но и он наконец свалился. Я не знаю, что бы мы делали, если бы не тётушка Аня, жена дяди Коли. Она проводила у нас целые дни, готовила еду и за всеми ухаживала.
Я почему-то болел дольше всех. Уже и отец, и мать, и все остальные выздоровели и занимались своими делами, а я всё лежал и лежал. Страшная слабость охватила меня, и не было сил поднять руку или голову. Меня кормили, как маленького, и ещё уговаривали поесть, так как есть-то мне расхотелось вовсе. Наконец кризис (то есть самая тяжёлая и опасная фаза болезни) миновал и у меня. Тут я сразу почувствовал аппетит и ощутил как бы прилив сил, но когда я, понемногу окрепнув, попытался встать с постели, то увидел, что не могу ходить. Ноги подогнулись подо мной, и я сел прямо на пол. У меня хватило сил только на то, чтоб стать на колени, держась за кровать руками, а когда я пытался выпрямиться, то ноги опять подгибались, и приходилось садиться на пол. Это показалось мне почему-то страшно смешным.
Мать услышала мой смех из другой комнаты и, войдя, увидела меня возле кровати.
– Почему ты смеёшься? – спросила она.
– Я не могу ходить, – отвечал я.
Она молча взяла меня на руки и уложила обратно в постель. Потом сказала:
– Это ничего. После болезни всегда так бывает. Я тоже не могла ходить, когда начала выздоравливать. Тебе надо ещё полежать. Ты понемногу наберёшься сил и научишься снова ходить.
– А почему ты плачешь? – спросил я, заметив слёзы на её глазах.
– Я плачу от счастья, – сказала она. – Все мы остались живы, а теперь я вижу, что и ты выздоровел. Я так счастлива!
Это было для меня что-то новое. До сих пор я думал, что плакать можно только от горя.
С тех пор я уже почти не лежал, а всё больше сидел в постели. По временам я вставал и, держась руками за кровать, потихоньку ходил вокруг неё. Потом стал передвигаться по комнате, держась руками за стены, чтоб добраться к окну. Увидев это, мать принесла мне бамбуковую палочку и сказала, чтоб я ходил, опираясь на неё. Я попробовал ходить с палочкой, как старенький старичок, и увидел, что так было гораздо удобнее: не нужно было каждый раз хвататься руками за стены. Осмелев, я решил предпринять серьёзное путешествие и, с усилием открыв дверь, вышел в большую комнату, где ни разу не был за последние полсотни дней. Вигвам мой по-прежнему стоял на том месте, где я его построил. Добравшись до него и заглянув внутрь, я увидел в нём своё индейское снаряжение: и лук, и стрелы, и барабан… И у меня появилось какое-то странное ощущение, будто с тех пор, как я с такой страстью смастерил все эти вещи, прошло множество лет. Мне даже казалось, что это не я всё сделал, а какой-то другой мальчик, очень на меня похожий, но всё же не я. Это в какой-то степени и вправду так было, поскольку, пока я болел, я о многом думал и как-то переменился, то есть был уже не тем, кем был прежде.
Между тем подошла зима. Дров у нас не было. Ни у кого тогда не было дров. Отец принёс откуда-то маленькую железненькую печечку на четырёх ножках и несколько железных труб, вроде водосточных. В верхней части дымохода голландской печки он пробил круглое отверстие и вставил в него одну из труб, а другие трубы соединил между собой и с железной печкой. Тяга получилась хорошая, и железную печку можно было топить щепками, хворостом, соломой, бумагой, картоном и вообще всяческой дрянью, которая была способна гореть. Иногда печь нагревалась так, что бока её становились красными, но тепла от неё хватало лишь на одну комнату, именно на ту, в которой она стояла. Теперь наша жизнь проходила главным образом в этой комнате. Здесь мы и ели, и спали. Железная печка давала не только тепло, но и служила для приготовления пищи.
Отец, приходя домой вечером, часто приносил пару поленьев дров, фанерный ящик, старую железнодорожную шпалу, какое-нибудь бревно неизвестного происхождения либо просто доску от забора. В тот период все деревянные заборы в городе были поломаны и растащены жителями для вот таких железных печек, которые почему-то назывались «буржуйками».
В конце концов пришла очередь и моего любимого вигвама. В один из морозных дней, когда совсем нечего было жечь, я разобрал вигвам, так что получилась порядочная охапка топлива. И как сказал поэт: «Я сжёг всё, чему поклонялся. И поклонился всему, что сжигал».
Или что-то вроде этого.
