— Убей меня, но перестань терзать своими расспросами. Не смею ответить тебе.
Фермер попятился, поднял руку словно для удара. Но эта размахнувшаяся рука бессильно опустилась. Он сделал шаг к жене, поднял ее с колен, привлек к себе и прошептал упавшим голосом:
— Так это был он!
— Да, — чуть слышно вымолвила Огюстина, как будто облегченная этим признанием, и прибавила: — Образумься, Жан! Это большое горе! Но могла ли я не отдать ему ребенка? Подумай, ведь он все-таки его отец!
— Правда, — глухим голосом сказал Жан, — он имеет больше прав, чем я! Ты не виновата! Я виноват, прости меня! Он пользуется своею властью. Но как бы то ни было, это тяжелый удар!
— Неужели ты думаешь, что мне не тяжела разлука с сыном? Ведь я ему — родная мать! — сказала тоном искренней материнской скорби Огюстина, заливаясь слезами.
Тамбурмажор стоял в сторонке и наблюдал эту потрясающую сцену, не смея вмешаться в нее.
— Черт возьми, — буркнул он себе в усы, — дело осложняется! В скверную минуту попал я сюда. Опять подвернулся этот дьявольский Сигэ! Он вечно появляется, когда его не ожидают! Мог бы, право, выбрать другой день для того, чтобы прискакать сюда и перессорить этих славных людей. При виде их горя я решительно не смею заговорить о том, что привело меня к ним! Однако время не терпит! Ведь не могу я в самом деле из-за каких-то передряг с ребятишками допустить, чтобы провансальцы убили императора!
Между тем Жан Соваж сдавленным голосом расспрашивал жену.
Она сообщила, что приходский священник пригласил ее побывать у него со старшим сыном. Ей пришло в голову, что дело касалось записи мальчика на уроки катехизиса для приготовления его к первому причастию. Ничего не подозревая, она отправилась в дом священника и сильно встревожилась, найдя там военного, а именно Сигэ. Тот не говорил ничего. Но священник, осведомленный об их тягостном, безнадежно запутанном положении, сказал ей, что она должна покориться Божественному Промыслу.
— Батюшка, — тихим голосом продолжала фермерша, — прибавил, что мой первый муж избег смерти и остался в живых по воле Божьей. Он сказал еще, что мы с тобою не совершили никакого греха и что если я считалась вдовой по закону, когда ты женился на мне, то я и должна оставаться твоей женой, принадлежать тебе всегда.
— Ах, батюшка сказал это! — смягчившись, промолвил Жан. — Ну, это дельные речи! А что говорил он о Сигэ?
— Он сказал, что Сигэ не должен и помышлять о том, чтобы разлучить нас, что Господу угодно, чтобы он оставался для тебя и для меня как бы умершим, точно его действительно сразила вражеская рука в битве под Дрезденом. Гражданский закон, конечно, допустил бы развод, но если бы я согласилась на него, то совершила бы святотатство. Я же заявила, что я — твоя жена и не желаю покидать тебя…
— Так вот что ты сказала! О, это хорошо! И ты дала такой ответ в присутствии того… другого? О жена, милая жена! Дай мне расцеловать тебя! — И Жан распахнул объятия Огюстине, которая бросилась к нему.
Ла Виолетт, исподтишка наблюдавший за ними, счел эту минуту удобной для того, чтобы приблизиться.
— Браво, детушки! — воскликнул он. — Вот так должны всегда кончаться ссоры между молодыми людьми, которые любят друг друга. Ну, вы смело можете толковать при мне о своих делишках. Я слушаю вас. — И, опустив трость, он оперся сложенными руками на набалдашник и принял позу внимательного слушателя.
— Вот дело-то какое, ла Виолетт, — жалобно произнес Жан Соваж, — Сигэ вернулся. Наш приходский священник сказал ему, что Огюстина — настоящая жена мне и что она обязана оставаться со мной. Сигэ после того уехал, но увез с собою Жака… старшенького… а я так полюбил этого мальчика!
Слеза покатилась по загрубевшей щеке крестьянина.
— Священник сказал, что ребенок должен принадлежать отцу, — робко промолвила Огюстина. — Как я ни плакала, как ни отстаивала свои права — разве я не мать? — мне пришлось подчиниться.
— Он ускакал, точно вор, этот разбойник! — воскликнул фермер. — Если бы он был прав, то не улепетывал бы так во все лопатки.
— Пожалуй, он так поспешно гнал лошадь, чтобы избавить тебя от слез, тягостных сцен и объяснений.
— Батюшка посоветовал ему уехать раньше, чем это сделается известным тебе, — заявила Огюстина. — Кроме того, он имел при себе приказ за подписью префекта, по которому в его распоряжение поступала жандармерия, если бы ему понадобилось отнять ребенка силой. Священник сказал, что это лишнее, что ему стоит только увезти мальчика отсюда, что я объясню тебе все дело и что ты вдобавок не можешь противиться его решению.
— Ну, детушки, — наставительно вмешался старый служака, — надо образумиться. То, чему нельзя помешать, надо перенести! И вот что еще: так как мы шли промочить горло, то зайдем в «Серебряный лев», стоящий на перепутье! Стакан вина подкрепит наши силы… а лишняя капелька прогонит печаль!
Жан побоялся нарушить отказом законы гостеприимства. Он не мог не выпить за здоровье ла Виолетта, каково бы ни было его горе.
— Ладно, пойдем! — решительно сказал он, жестом отпуская жену домой.
