Он вышел из зала, вошел в коридор, подошел к соседней комнате и, не давая себе труда открыть, высадил дверь могучим ударом плеча и с ножом наготове в руке кинулся в середину комнаты.
Уронив голову на стол, заставленный пустыми бутылками, какой-то человек спал и храпел вовсю. Он не шелохнулся при неожиданном вторжении Трестайона, и его натуральные мехи продолжали все так же регулярно раздуваться. В закапанном салом подсвечнике уныло догорала оплывшая, немилосердно чадившая свеча.
Трестайон крикнул:
— Принесите огня!
Трюфем и Серван, стоявшие наготове в коридоре, чтобы в случае надобности успеть прийти вовремя на помощь, кинулись на зов и принесли требуемое.
Трестайон поднес свечу к лицу незнакомца, продолжавшего свой концерт.
— Тсс… скажите, пожалуйста! Ведь можно подумать, что он и в самом деле спит! — произнес Трестайон с занесенным ножом, с тем чтобы при первом же движении незнакомца всадить его ему в горло.
— Это какой-нибудь запоздавший гуляка. Пойдем, Жозеф, не станем попусту тратить время; пусть себе переваривает свое вино! — сказал Серван, делая шаг к двери.
Трестайон уже собирался последовать за ним, как спящий вдруг вздрогнул и протяжно вздохнул. Он переменил позу и подложил себе руки под голову в виде подушки. На свет показалось его покрасневшее лицо.
— Да это же наш звонарь! — воскликнул Жозеф Дюпон.
Трюфем и Серван вернулись обратно. Снова приблизили свет, сильно встряхнули Улисса Рабастуля и стали дуть в лицо… Так как на дне бутылки оставалось еще немного вина, то Серван вылил жидкость ему на лоб и смочил виски. Трюфем хлопал звонаря по щекам, а Трестайон тряс его изо всей силы, ворча под нос:
— Как он здесь очутился? Да еще спящим? Вот разъяснение закрытой церкви и отсутствия звона «Анжелюса».
В конце концов Улисс приоткрыл-таки один глаз. Он с величайшим изумлением взглянул на окружавших его трех человек и сделал усилие, чтобы заговорить.
— А-а-а… это вы, товарищи? — пролепетал он. — Ну, необходимо велеть принести свеженьких бутылочек… много бу-тылочек… бу-тылочек.
И, будто обессилев от сделанного усилия, его заплетающийся язык снова умолк, словно язык безмолвствующего колокола. Звонарь уронил голову на импровизированную подушку и собрался снова предаться сну.
— Этот негодный пьяница все сгубил! Уж, право, не знаю, что удерживает меня от того, чтобы послать его заканчивать свой сон в преисподнюю! — воскликнул Трестайон.
— У него нет ключей при себе! — заметил Трюфем, тщательно обшарив звонаря.
— В таком случае его во что бы то ни стало нужно разбудить, — сказал Трестайон.
Серван взял дымившуюся на столе свечу и просунул ее догоравший фитиль между пальцами спящего звонаря. В комнате разнесся запах паленого мяса. Звонарь от страшной боли очнулся.
— Что? Что такое? — растерянно спрашивал он, и его обожженные пальцы машинально зажали угасшую светильню.
— Ключи! Негодяй! Скажешь ли ты, куда ты девал церковные ключи? — крикнул Трестайон, приставляя кинжал к груди Улисса.
Обезумевший звонарь не мог прийти в себя и мысленно спрашивал себя: не чудится ли ему весь этот кошмар? Он растерянно глядел на окружающих его трех человек.
— А! Ключи, — промолвил он наконец. — Они здесь, у меня в кармане. — Обожженными пальцами он полез в карман, но страшная боль заставила его громко вскрикнуть. Все это, вместе взятое, отрезвило его, и он с изумлением прошептал: — Их нет там!
— Мы прекрасно знаем, подлая тварь, что в твоем кармане ключей больше нет! Но где они? Где ты посеял их? Их украли у тебя? — крикнул Трестайон.
— Вовсе не украли… Может быть, маркиз де Мобрейль, пока я спал, взял их у меня, со своим другом, графом де Сигэ. Это два прекрасных, учтивых господина…
— Ты видел их? Они были здесь? Да отвечай же! — приказал Трестайон, свирепея все более и более.
Звонарь, с усилием тряхнув головой, промолвил:
— Я видел их и говорил с ними… они пригласили меня… Они были очень довольны, что все идет так хорошо. Я сказал им, что Жозеф все объяснил мне. Скажи, пожалуйста, да ведь Жозеф — это ты самый! Ха-ха! Вот так история! Это Жозеф разыгрывает комедию. Хочешь выпить, Жозеф? Я ставлю бутылку. От этого заживут мои болячки на пальцах. Не могу понять, что бы это могло быть, но это дьявольски болит. Бутылочку! А? Я плачу за нее! — И, радуясь тому, что узнал Трестайона, звонарь громко захохотал.
— Договоришь ли ты до конца, презренный пьянчужка? — с бешенством прошептал Трестаион, хватая звонаря за горло и сбивая его с ног. — У тебя отняли ключи?
— Я не говорю этого, но весьма вероятно, что, увидев меня спящим, маркиз не пожелал тревожить меня… он был так любезен! И вот, вероятно, он взял у меня ключи отнести их моей жене, чтобы она могла за меня звонить к «Анжелюсу». Пф… он, конечно, не мог знать, что у моей жены есть вторая связка.
— У твоей жены есть вторая связка этих ключей? — с живостью переспросил Серван. — Ну, не все еще потеряно!
