– Можно выдвинуть гипотезу. Штурман говорил о пустоте. Но почему из этой пустоты мы энергию извлекаем, от нее отталкиваемся? Да потому, что она материальна и в известных условиях может становиться вещественной.
– Ясно, материальна, – вставил Федоров. – Но почему вещественна?
– В вакууме проносятся электромагнитные тайфуны! При малых скоростях возбужденные ими кванты вакуума незаметны, но при субсветовой скорости они должны ощущаться как возникающие на пути ничтожные крупинки вещества с их физическими свойствами.
– Стоп, стоп, Вася! Не загибай! Тут и без банальной бури все объяснить можно. Похитрее! – вмешался штурман. – Мы, радисты, флюктуации скорости света в различных частях вакуума уже сто лет учитываем. Не в ней ли дело? Если скорость света становится то больше, то меньше, возникают рывки. Вот и причина обрыва буксира!
– Нет, Федор Нилыч! Не выйдет! – возразил Галлей. – Мы с вами не радиоизлучение, а физические тела, разгоняемые до скорости света. Мы достигаем этого предела, а не скорость света разгоняет или притормаживает нас. Это флюктуация предела, а не физическое его воздействие на наш полет. Так что никаких рывков от этого быть не может.
– Так уж и не может, – упрямо возразил Федоров.
– А вы поймите, что кванты вакуума – это как бы вибрирующие на пружинах под влиянием электромагнитного излучения протоны и антипротоны. При банальной электромагнитной буре этот процесс для нас отнюдь не банален, ибо в своих крайних положениях частички вещества и антивещества уже не полностью компенсируют свойства друг друга… Тогда и начинают проявляться эти скрытые в состоянии «пустоты» физические свойства материального вакуума – плотность, молниеносно возникающая и исчезающая. И эти песчинки как бы «жалят» в вакууме предмет (при магнитной буре и при субсветовой скорости движения).
– Это как же выходит? – начал сдаваться штурман. – Вроде комары появляются на нашем пути. И жалят, проклятые.
– Не столько комары, сколько «космический наждак». При малых скоростях он незаметен, но при субсветовой скорости на единицу времени приходится столько столкновений с «ожившими» квантами вакуума, что они в состоянии перетереть буксир.
– Может быть, и так, коли не врешь, – окончательно сдался штурман, поворачиваясь на другой бок. – А я прикидываю, сколько времени наш сигнал до Земли будет идти. Ведь расстояние-то какое мы за год пролетели! Радиосигналам по меньшей мере полгода понадобится, чтобы до Земли добраться.
– Это по земным часам, Федор Нилыч. А по нашим звездолетным – несколько минут, – разъяснил Галлей.
– Это он верно прикидывает, – поддержал его Крылов. – Ежели Эйнштейн прав, конечно.
– А если бы он был не прав, с нами ничего не случилось бы – быстро ответил Галлей.
– Может, и впрямь от этой теории относительности нам хоть кое-какая польза будет, – пробурчал штурман. – Спасателям год разгона понадобится. А у нас?
– Оторвавшись от энергоисточника, мы пока не можем точно вычислить наш «масштаб времени». И это меня беспокоит.
– Почему? – спросил Крылов.
– Догадываются ли на Земле, что наши сигналы будут чрезвычайно растянуты во времени? Их можно и не заметить.
– Ну и загибаешь ты, Вася, с масштабом времени. Я, пожалуй, для его сокращения всхрапну.
И штурман действительно уснул.
Командир не спал и чутко прислушивался к тревожным вздохам Галлея, пока и дыхание Васи не стало ровным.
Крылов думал о далекой Земле, о рыженькой дочурке Наде, увлекавшейся математикой и планеризмом, о жене Наташе, сдержанной и гордой, никогда не говорившей мужу, что он покидает ее. И Надю она не останавливала в ее причудах.
– Командир! – послышался рядом голос проснувшегося Галлея. – Мне приснилось, что она прилетела за нами.
– Кто? Надя моя? – невольно вырвалось у Крылова.
– Нет, что вы! Кассиопея.
– Ну, она, брат, не полетит. Это тебе взамен кошмара привиделось. Посмотри лучше, как штурман спит, и последуй его примеру.
– Я постараюсь, – пообещал Галлей, поудобнее устраиваясь под ремнями на койке.
Крылов еще долго смотрел в широкий иллюминатор, за которым ярко и мертвенно горели чужие созвездия.
Казалось, два великана и мальчик между ними идут от Дворца науки по усыпанной песком дороге мимо нарядных цветников и фонтанов.
Сначала они шли молча. Наконец Бережной сказал:
– Ну, хлопцы, кажется, все ясно.
– Ясновидцы не требуются, – отозвался Никита Вязов.
– А ты как, парень? – обратился командир к американскому звездолетчику Генри Гри, третьему члену экипажа спасательного корабля.
Генри Гри неожиданно попросил:
– Бережной, если можно, отпусти Никиту и останься до следующего рейса звездолета со мной. Мне нужно с тобой поговорить.
Бережной удивленно посмотрел на американца.
– Чудно, парень! Ну, ладно! У каждого своя боль. Ну что ж, Никита, лети пока один. А мы с Генри потолкуем о его делах или сомнениях.
– Сомнениях – нет. Бережной. А потому прежде, чем Никита улетит, дадим общую клятву в том, что долг для нас будет дороже жизни.
– Добре! Это ты славно, парень, сообразил. Давайте, други, руки.