Перед затейливой бронзовой калиткой у выхода из городка науки звездолетчики остановились и, соединив в пожатии левые руки и подняв правые, как в салюте, замерли на мгновение.
– Клянусь! – выждав мгновение, первым произнес Бережной. – Клянусь выполнить свой долг!
– Клянусь! – пробасил за ним Вязов.
– Клянусь жизнью! – произнес американец.
Бережной пристально посмотрел на него, потом повернулся к Вязову:
– Никита, береги мать. Слова поосторожней подбирай. Про войны напомни.
– Это она сама вспомнит, – отозвался Никита и, попрощавшись, пошел к площадке взлетолета.
Бережной посмотрел на Генри Гри.
– Давай спустимся на берег Москвы-реки. У вас там в Америке всяких чудес полно, но такой подмосковной красоты не сыскать.
– Для этого надо ехать в Канаду. Там встречаются места, похожие на Россию.
Они спускались к воде по крутой тропинке, ни словом не упомянув о том, что расстаются с Землей своего времени навсегда.
Когда Никита подходил к подъезду, откуда мать обычно провожала его взглядом, сердце его билось учащенно. Как сказать ей, что он улетает насовсем?..
Легко взбежав по ступеням, открыл незапертую, как всегда, дверь и застыл от неожиданности.
В большой комнате перед видеоэкраном сидели Елена Михайловна и… Надя.
Они поднялись при его появлении. Елена Михайловна с горечью посмотрела на сына.
– Слышали? – спросил Никита, кивнув на экран.
– Слышали, – сдавленным голосом ответила Елена Михайловна. – Надя мне все объяснила.
– Что объяснила?
– Про масштаб времени, которое для тебя сожмется, как она мне показала на наших старых часах. Мы с ней как бы на конце стрелки останемся, а ты в самый центр вращения улетишь, и время твое не дугой, как у нас, а точкой можно изобразить.
– Хочешь сказать, время остановится?
– Да. У тебя, а не у нас, – еле слышно прошептала Елена Михайловна, обнимая сына и беззвучно плача.
Он рассеянно гладил ее.
Наде показалось, что время действительно остановилось для них. Но куранты старинных часов вдруг начали бить звонко и долго.
Наконец мать отпустила сына и, вытирая слезы дрожащими пальцами, с усилием спросила:
– Тебя где-то задержали?
– Нет. Я сюда прямо из Академии наук. Правда, в пути на минутку остановились, чтобы дать клятву друг другу.
– Какую клятву, сынок? – с нежностью спросила Елена Михаиловна.
– Клятву выполнить долг, мама.
– А я вот слышала, что ты до того еще кое-кому слово давал, – и она взглянула снизу вверх в лицо сына.
– Слово? – насторожился Никита.
– Будто обещал не улетать, если при жизни нашей тебе возврата не будет.
Никита отрицательно покачал головой.
– Не совсем так, мама. Боюсь, Наде показалось, что я дал ей слово, я не мог его дать. Это был бы не я.
– Это был бы не ты! – упавшим голосом подтвердила Елена Михайловна. – Я ушам своим не поверила.
– Да, да! – снова вступила Надя. – Это я вынуждала его к этому, и мне показалось, что он дал его. Наверное, я ошиблась. Но теперь все равно! Потому что… потому что… я возвращаю ему слово, даже не данное мне. Нельзя обрести собственное счастье такой ценой. – И она замолчала, потом сквозь слезы добавила: – Ценой предательства… ценой жизни папы и его спутника… ради себя. Мне не было бы места на Земле.
– А матери что скажешь? – спросила Елена Михайловна. – Ты ей слова не давал.
– Бережной просил тебя про войну вспомнить.
– Не могу я об этом вспоминать! Не могу!
– Почему, мама?
– О тебе думая, никогда о ней не забывала, матерью воина себя ощущала, хотя идешь ты спасать человеческие жизни, а не отнимать их.
Никита тяжело опустился на стул, застыв в напряженной позе.
– Я хочу, чтобы вы меня поняли, – наконец сказал он. – Как мне благодарить вас обеих за это? Я подозревал, что есть он, этот проклятый «парадокс времени», но все теплилась где-то надежда на четыре года разлуки… только на четыре года… Но радиограмма из другого времени, принятая в Гималаях, все решила. – И он замолчал.
Слышнее стало тиканье старинных часов.
Елена Михайловна задумчиво произнесла:
– В Гималаях? Говорят, там в Шамбале живут по нескольку столетий. Я бы нашла ее на любой высоте, лишь бы тебя дождаться…
– А я? – неожиданно вставила Надя. – Мне тоже пойти с вами? Ведь никого из людей, замороженных сто лет назад в жидком азоте в надежде на достижения грядущей медицины, так и не удалось оживить. А там в горах, в розовом тумане…
Но захочет ли Никита смотреть еще на одну старушку?
– Боюсь, что космический масштаб времени перекроет даже возможности сказочной Шамбалы! Увы, жизнь – не сказка. Прожитые дни не растянуть на целое тысячелетие. А дать погибнуть в космосе людям, ждущим нашей помощи, мы, спасатели, не можем, не имеем права, пусть даже ни у кого из нас не останется надежды…
– И у тебя? – со скрытым смыслом спросила Надя.
– И у меня тоже, конечно, не останется никакой надежды, – хрипло произнес Никита.
– А я? Разве я перестала быть Надеждой? – спросила девушка, заглядывая в глаза Никите.
Елена Михайловна удивленно посмотрела на нее.
Никита через силу улыбнулся.
– Ты останешься надеждой своего замечательного деда и оправдаешь общие как одаренный математик.
– Как? Как ты сказал? Математик?
– Ну да, математик!