«Мерседес» вез его обратно в «Иден», а Сергей думал о том, что на сей раз ему не повезло и казавшееся простым дело вновь усложняется. Из-за кофе и из-за размышлений о том, что же дальше делать, он провел ночь отвратительно, встал рано и перед завтраком прошелся по набережной. Прогулка освежила его. Он решил прокатиться на пароходике по озеру.
Позавтракав, он зашел в номер за плащом. Красная лампочка на телефоне мигала. Он поднял трубку. «Вам посылка», — сказала телефонистка. Он спустился вниз и взял у портье сверток. Обратный адрес — «Фонд „Мишель Соти”». Разрезав край пакета, Сергей вынул из него книгу: «Брет Гарт. Рассказы». На обложке были изображены четыре молодых ковбоя в широкополых шляпах, узких брюках и старомодных пистолетах у пояса. В книгу была вложена записка:
«Дорогой Серж! Посылаю Вам своего любимого Гарта. Книга только что пришла от издателя, и, проглядывая ее на ночь, я подумал, что она Вам окажется полезной. Первая же строчка «Млисса» навеяла на меня воспоминания. 1 февраля 1945 года, незадолго до конца войны, я оказался неподалеку от тех мест, где происходит действие этого рассказа. Двадцать дней я провел в Лос-Аламосе. Тогда передо мной раскрылась истина, о которой я не подозревал, но которая стала вскоре широко известна. 2 апреля, незадолго до смерти Франклина Рузвельта, я сделал в своем дневнике запись. Я часто потом вспоминал о ней. Открыв сегодня ночью дневник, я вновь прочитал ее: «Когда-нибудь люди пожалеют о научном прогрессе, как Фауст о сговоре с Мефистофелем». После Хиросимы я испытывал постоянное беспокойство по поводу ящика Пандоры, грозящего человечеству сначала невиданной милитаризацией, а затем и гибелью. Мои друзья старались разубедить меня.
Через четыре года 16 апреля я узнал, что Советский Союз тоже владеет секретом атомного оружия. Я написал письмо президенту, умоляя его договориться о приостановке дальнейшего движения по роковому пути. Хорошо помню тот день, когда я получил его ответ. 8 мая в 18 часов почтальон принёс мне письмо из Белого дома. Президент был любезен, тепло вспоминал наши встречи, убеждал меня, что бомба нужна для того, чтобы не было больше войн, подобных закончившейся совсем еще недавно.
Итак, перечитайте Гарта, и да будет с Вами мир. Искренне Ваш Максуэлл Картни».
Сергей сунул книжонку в карман и поспешил к пристани. Пароходик тронулся через минуту после его прихода, и Нефедов мысленно выругал Картни, из-за которого чуть было не пропустил прогулку по любимому маршруту.
«Лебедь Женевы» шел по правому берегу Лемана, заходя в один поселок за другим. Вскоре на пристанях появились французские ажаны: кончилась швейцарская территория. Еще через час начнется Италия.
Со сменой границ менялась архитектура сельских домиков, но мир этот казался застывшим. «Ничего-то здесь не изменилось за те годы, что я не был», — подумал он. Этот уголок Европы оставался самим собой, бросал вызов прогрессу, разве что автомобили у крестьян стали мощнее. Эти не торопились вступать в сделку с дьяволом.
Мефистофель… Он вспомнил записку Картни и вытащил из кармана плаща книжку. Открыв ее, прочитал первую фразу:
«Как раз в том месте, где Сьерра-Невада переходит в волнистые предгорья и реки становятся не такими быстрыми и мутными, на склоне Красной горы расположился Смитов Карман».
Итак, Картни был той весной в Лос-Аламосе. Да, он ведь служил в американской армии, имел чин полковника. В те годы многие бизнесмены имели воинские звания. Оказывается, старик Картни уже сорок лет беспокоится за цивилизацию — дольше, чем большинство его сверстников. Но при чем тут Брет Гарт?
На озере поднялся ветер. Откуда-то набежали тучи. Нефедов упорно сидел на открытой палубе, хотя большинство пассажиров ушли в закрытые помещения. Можно спуститься в ресторан, но сидеть за кружкой пива и из окна взирать на склоны Альп скучно.
«Первое февраля сорок пятого…» — вспомнил он строчки из записки Картни. Какая точность! Кстати, Лос-Аламос находится в пустыне Нью-Мексико, что довольно далеко от Сьерра-Невады и Смитова Кармана. Что Картни делал тогда в Лос-Аламосе двадцать дней? Беседовал с учеными, раскрывшими ему страшную силу изобретенного ими оружия? Он вел дневник, у военных его профиля было достаточно времени для размышления. Женитьба, возвышение, богатство пришли позже. А тогда он записывал мысли, возникшие за день. «Второе апреля»… Почему именно второе, а не пятое или четырнадцатое? Ведь Рузвельт был еще жив, беспокоиться, казалось бы, было еще не о чем. Нет, Картни уже тогда понимал, что будущее таит в себе большие опасности…
Когда пароходик подходил к Лозанне, шел уже сильный дождь. Сергей сошел на пристань и, жалея, что не взял зонтика, быстрым шагом дошел до вокзала. Поезд на Женеву отправлялся только через час. Нефедов сидел в баре, пил пиво и глядел в окно на мокрый перрон.
