— Лично я думаю, что там много пустопорожней фантазии. Без этого не бывает. В Америке любят цирковые представления. Но как бизнесмен скажу прямо: есть несколько выгодных контрактов, от которых я бы не отказался.
— Например? — спросила она напрямик.
— Мои фирмы уже получили несколько предложений. Это — между нами. Конечно, при негативном отношении правительства мне неудобно говорить «да». Но речь идет о безобидных вещах — электронных системах, датчиках и так далее. Это никак не затрагивает нашего нейтралитета.
— Если бы вы контролировали ВВФ, вам было бы труднее?
Ленартсен насторожился, поежился, посмотрел на премьера. Она глядела на него открыто, благожелательно.
— Патриция, вы умная женщина, но я и сам не дурак. Я догадываюсь, что у ВВФ есть чем заинтересовать программу «звездных войн». И я не вижу в этом ничего плохого. Мы продаем оружие сейчас бог знает кому и остаемся нейтральными. Требуется лишь небольшой поворот, совсем небольшой, и страна получит огромные выгоды от технического обмена с Америкой. Нас пустят в святая святых.
— А мы их в свои тайники?
— Когда-то надо решаться. Во всяком случае, в этом нет ничего трагического. Почти вся Западная Европа живет на таких началах и не слишком мучается.
Патриция встала, давая понять, что разговор подходит к концу.
— Мы еще не раз будем иметь возможность обсудить эту тему. Надеюсь, что вы будете столь же откровенны. Я это очень ценю, поверьте.
Она проводила его до двери.
— И еще одно. Я, возможно, скоро поеду в Вашингтон. Это пока — секрет, не говорите об этом никому. Могу ли я рассчитывать на то, что ваши друзья в американском бизнесе окажут мне необходимую поддержку?
— Американский бизнес всегда ценит благоразумие, особенно в очаровательной нордической женщине.
С этими словами Ленартсен откланялся и вышел.
Оставшись одна, Гунардсон села за стол и нажала на кнопку телефонного селектора.
— Нильсен слушает, шеф, — послышался голос старшего помощника.
— Алекс! Я попросила Бернардсена организовать перевод некоторых исследований, ранее законсервированных, обратно в ВВФ. Прошу вас подготовить соответствующие бумаги. Вы ведь знаете, как это делается?
— Разумеется, шеф.
Гунардсон откинулась на спинку стула и задумалась. Прямо перед нею за окном фасад собора на площади, как всегда в предвечерний час, казался лиловым. Слева от него за забором еще кипела жизнь: грузовики, круто взбираясь в гору, вывозили грунт, готовя фундамент под новый небоскреб инвестиционного общества «Меркурий». Когда его достроят, то, должно быть, из кабинета председателя, Ленартсена, можно будет в десятикратный бинокль разглядывать кабинет премьера.
«Разумеется…» — эхом отдался в ней голос Нильсена. Кто еще в канцелярии и вообще в стране знал, как это делается?
Внутренний толчок разбудил Йонсона. Силясь понять, что происходит, он оглядывал темный гостиничный номер тяжелыми от плохого сна глазами. На потолке в беспорядке перемещались тусклые блики наружных огней, пробивавшихся сквозь пластиковые жалюзи. Блики дрожали, смешивались, делились, снова соединялись, как инфузории под микроскопом. Внутри сосало противное чувство треноги, мешало вновь заснуть.
Он любил этот город с тех пор, как впервые, еще в шестидесятых, вступил на его уходящие в небо тротуары. Закончив университет на родине, он решил доучиваться в Беркли. Побродив по Нью-Йорку и имея в запасе три недели до начала занятий, он пересекал континент не спеша, пересаживаясь с автобуса на автобус. И уже вобрав в себя, как ему казалось, до предела многообразие этой громадной страны, он остановился в изумлении перед крутыми улицами Сан-Франциско, где не только ездить и ходить, но просто стоять на перекрестках и глазеть по сторонам было боязно.
Два года, проведенные в Беркли, казались лучшими в жизни. Вольница американского кампуса сразу же захватила его, отбросив в подвалы души воспитанные с детства провинциальные добропорядочность и благоприличие. Здесь можно было ходить в чем угодно, как угодно, куда угодно, а то и вовсе не ходить, а сидеть, например, на полу в библиотеке, обложившись книгами, либо на тротуарах рядом с курящими марихуану друзьями.
Когда минуло полсрока, он впервые увидел Сузи, работавшую в центре обслуживания иностранных посетителей. В тот вечер он почему-то был при пиджаке и галстуке — редкий случай. Теперь ему уже трудно было вспомнить, куда он тогда собирался. Картинка-ребус на его галстуке (винт и буква «ю») читалась как приглашение к близости — для тех, кто привык разгадывать ребусы.
«Мне нравится ваш галстук», — сказала она, улыбаясь. Она была чуть моложе его, но во всем ее облике — тонких чертах чуть удлиненного лица, зачесанных назад волнистых рыжеватых волосах, уверенных жестах и очень глубоких светло-зеленых глазах — казалось ему, воплотились тысячелетия. Он хотел было по привычке развязно рассмеяться, но почувствовал, что не может.
