Он вышел в коридор и направился в канцелярию, где стояли серые шкафы с официальным архивом Центра. Он быстро нашел нужный шкаф, но обнаружил, к своему сожалению, что картотека велась по старинке и состояла из огромного сборища картонных папок. Надо было перелистывать все подряд, чтобы найти одну или две затерявшиеся там детали. Но выхода не было. Перенеся папки к себе в кабинет, он стал внимательно просматривать одну за другой. Это было нудное и, по-видимому, бесполезное занятие.
Прошло больше получаса. Вдруг что-то заставило его вздрогнуть. В деле японца Секуо Кохара числилось, что он до прихода в ООН работал в фирме «Дай лайф иншуренс». Был программистом. В этом же качестве три года назад был принят на работу в Центр. «Ну, это еще ни о чем не говорит, — сказал себе Нефедов. — Сделаем заметочку, а там посмотрим».
Прошло еще минут двадцать. Непреодолимая зевота раздирала челюсти, глаза смыкались. Хотелось кофе, но кофе с собой не было. Идти в вечерний буфет не хотелось.
«Антони Трапп, — прочитал он вслух. — Окончил Калифорнийский университет в Беркли. Три года работал в компании „Феникс, инкорпорейтед”…»
Тони Трапп? Почему эта мысль сразу не пришла ему в голову? Наверно, потому, что он хотел быть объективным, не поддаваться личной неприязни и идти по алфавиту. Да к тому же так можно пропустить что-то существенное.
Конечно, Трапп работал там очень давно, двадцать лет назад, и не известно, чем тогда занимался «Феникс». Не известно и то, как он оттуда ушел.
«…Профессор в Роландзском университете… — читал он дальше и думал, что, пожалуй, тут слишком много совпадений. — …Затем в Беркли и, наконец, с… года служит в Секретариате ООН».
Совершенно проснувшись, он внимательно дочитал папки, но не обнаружил больше ничего заслуживающего внимания.
Итак, Трапп и, возможно, Кохара. Трапп, пожалуй, не очень-то разбирается в программировании. Для такого дела ему нужен хороший помощник. Им мог быть Кохара.
Стоп! Нужна проверка и перепроверка. Позвонить Йонсону? Нет. Подождем до утра и получше подготовимся.
Если это Трапп, то и Йонсону, и мне может грозить серьезная опасность. Тут ошибок не должно быть.
Хорошо, что он переписал на дискетку испорченный вариант программы. Сделаем так: введем его на прежнее место. Если Кохара или Трапп захотят проверить, все будет таким, как они оставили. Пусть спят спокойно.
Он потратил еще немного времени на эту операцию, придумал новую группу паролей для чистого варианта программы и, завершив работу, пошел домой. За опоздание ему сильно досталось от Хозе.
— Итак, несколько замечаний. Это не выводы, скорее мысли для дальнейшего обдумывания. Прежде всего, активность… В нынешний век, когда свободное общество подвергается смертельной опасности справа и слева, как никогда важно сохранять активность всех истинных борцов за свободу. Во-вторых, стойкость в охране моральных ценностей. Не будем поддаваться либералам, заранее капитулирующим под напором тоталитаризма. Лучше быть мертвым, чем красным или коричневым. Только так можно остаться самим собой. И наконец, последнее. Везде, где бы вы ни находились, ищите тех, кто готов приобщиться к консервативному большинству. Будь он рабочий или капиталист, бедняк или миллионер, для нас ценен всякий, кто понимает, что будущее за нами. Увеличивая свои ряды, мы придем к победе.
Зал ликовал, гремела овация. Бромли, освещаемый вспышками фотоаппаратов, улыбающийся, сходил с трибуны, жал руки дамам и мужчинам, рвавшимся к сцене от своих столиков.
— Поздравляю, такого успеха у нас еще не было, — говорил ему прямо в ухо рыжий верзила Ловенстайн, — с каждой новой речью ваше ораторское мастерство становится все совершеннее.
Продолжая раскланиваться, Бромли шел за кулисы, сопровождаемый членами президиума. Все были оживлены. Для Лондона собрать и завоевать такую аудиторию было огромной удачей. Большинство присутствующих были из делового мира, люди солидные, отнюдь не падкие на зажигательные речи очередного фанатика. Но Томас Бромли сумел их пронять. Сам он был из их среды, владелец небольшой фирмы в средней Англии, по какой-то странной случайности ставший идеологом нового, быстро набиравшего силу движения «За консервативное большинство». Бромли удивительно хорошо приспособлялся к слушателям. Даже на собраниях рабочих он умел выжимать слезу у слушателей и казаться своим. В мире искусства его считали тонким ценителем. Он никогда не играл в театре, но был прирожденным актером, мастером перевоплощения.
Они вышли в большое фойе отеля «Веллингтон». Бромли каждому долго пожимал руку, для каждого находил нужное слово. «Он очень устал, ему надо отдохнуть, — говорили восторженные соратники. — Таких, как он, у нас мало, его надо беречь».
