Ардашев почувствовал, как у него часто заколотилось сердце, будто на волю вырывалась птица. «Наконец-то», — пронеслось у него в голове.
— Вот, извольте ознакомиться — фортификационный план, правда, документ очень ветхий, так что я прошу вас…
— Не беспокойтесь, я аккуратно.
Адвокат бережно развернул квадратики старой карты и разложил ее на столе. Через всю территорию крепости проходили хорошо заметные пунктирные линии, отчасти напоминающие букву «Х». Они тянулись с востока на запад и, пройдя под седьмым строением, уходили за пределы укреплений.
— Я бы хотел сделать фотокопии карт и вот этого листка, — Клим Пантелеевич указал на исписанную бумагу. — Могу ли отнести это в фотографическую мастерскую?
— К сожалению, на это наложен строжайший запрет.
— Ну, хорошо… А позволительно ли будет прийти с фотографом?
— Видите ли, сударь, для этого надобно получить дозволение у старшего музейного смотрителя.
— Я думаю, с этим у меня не будет сложностей. Тем более что господин Прозрителев окажет мне содействие.
— Ну да, ну да, весьма поможет-с, несомненно-с, — заискивающим тоном заговорил краевед. — Григорий Николаевич — председатель нашего попечительского совета. Вы уж, ради бога, не обессудьте, порядки у нас такие-с…
Проводив гостя, археолог бережно свернул карту фортификационных сооружений, начерченную штабными офицерами еще во времена светлейшего князя Потемкина-Таврического, и уже начал убирать бумаги, как вдруг его внимание привлек заинтересовавший Ардашева листок. Пробежав глазами текст, Корзинкин вздрогнул, будто рядом с ним ударил большой церковный колокол.
У городского музея собралась толпа зевак. А все началось еще утром, когда Евлампий Колыванов — дворник дома № 5 по Александрийской улице — заметил, что в окне первого этажа отсутствует стекло. Пустая глазница рамы зияла чернотой, и от слабого ветра слегка колыхались серпянковые занавески. Но странное дело — на тротуаре не было осколков. Колыванов почесал бороду, неторопливо достал из кармана широких штанов казенный свисток и во всю силу разнес по еще спящим домам тревожную раскатистую трель. В ответ послышался перелив полицейского нейзильберового собрата, и вскоре из-за угла вынырнул запыхавшийся городовой второго участка Степан Силантьевич Переспелов, всей округе известный как Силантьич. Он нес бессменную вахту у губернаторского дома уже шестнадцатый год.
— Что, Евлампий, народ будоражишь в такую рань? — недовольно проворчал Переспелов.
— Да кабы ничего не стряслось, не шумел бы зазря, а то ведь… вона, глядите, в музее аспиды стекло выставили.
Городовой внимательно осмотрел окно, недовольно покачал головой и спросил:
— А этот, как его… — запнулся полицейский, — ну… Лукошкин, кажись, неподалеку квартирует?
