— Послушайте, Аркадий Викторович, я и так поведал вам достаточно много… Наберитесь терпения и ждите. Кстати, раз уж мы встретились, надеюсь, вы согласитесь ответить на несколько пустяковых вопросов?
— Безусловно.
— Вы приехали в сад вместе с Елизаветой Родионовной?
— Да. Я и Аполлинарий Никанорович пересадили ее в экипаж, туда же загрузили инвалидное кресло. Рядом села прислуга. А Глафира, Варенцов с Изабеллой и я наняли другого извозчика.
— А потом где вы находились?
— Гулял по парку…
— Сколько времени?
— Я не помню…
— Вы были с тростью?
— Я всегда хожу с ней.
— Позвольте взглянуть?
— Да вот она, — чиновник акцизного ведомства взял стоящую у вешалки палочку и передал адвокату.
— Скажите, вы круглый год ходите с ней?
— Да.
— А наконечник остается тот же?
— Откровенно говоря, я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к убийству бабушки, но тем не менее… — Аркадий Викторович выдвинул ящик комода и передал присяжному поверенному цилиндрический предмет размером не более копеечной монеты, с внутренней резьбой и с острым шипом на конце. — Зимой я надеваю вот этот, железный.
— Спасибо, вы мне очень помогли. А скажите, вы были один?
— Да…
— Вы уверены?
— Разумеется, — недоуменно пожал плечами коллежский секретарь.
— Вы, случаем, не запамятовали?
— Право же, Клим Пантелеевич, вы хуже следователя, — недовольно поежился чиновник.
— Быть может, вас кто-нибудь видел?
— Н-нет, никто. Но там был художник.
— Художник?
— Ну да, Модест Бенедиктович…
— Раздольский? Но позвольте, его же не было в саду, когда перекрыли выход, — вспомнил адвокат.
— Видимо, он ушел раньше, как только начался дождь.
— И что Раздольский? Вы с ним разговаривали?
— Да нет. Я же говорю вам, это я его видел, а он меня нет.
— Жаль.
— Почему?
— Потому что у вас нет alibi.
— Как прикажете это понимать? — раздраженно спросил хозяин комнаты.
— Alibi есть нахождение подозреваемого в момент совершения преступления в другом месте как доказательство его невиновности. У вас же, милостивый государь, такого подтверждения нет.
— Вот и вы, Клим Пантелеевич, говорите со мной таким же тоном, как и этот въедливый Кошкидько. И все-таки что же прикажете мне теперь делать?
— Говорить правду. Мне пора, — присяжный поверенный вышел в коридор, но отчего-то передумал и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.
События последних дней вызвали в городе переполох и растерянность. Не привыкшие к шумным потрясениям жители губернской столицы все громче стали выражать недовольство работой полиции и местной власти. А газеты, воспользовавшись возможностью поднять тиражи, так приукрашивали и раздували недавние происшествия, что у простого смертного голова шла кругом. Первые страницы печатных изданий пестрели ужасными заголовками:
Говорят, именно с того дня у шестидесятилетнего полицмейстера стала нервически подергиваться щека и слегка прикрылся левый глаз. Детали разговора малоизвестны, но, зная крутой губернаторский нрав, о его содержании нетрудно догадаться. И теперь совещания в полицейском управлении проходили ежедневно: утром и вечером.
Вот и сейчас восседающий в широком кресле Ипполит Константинович, страдая от нервной судороги лица, резко отчитывал подчиненных, расположившихся по обе стороны длинного приставного стола. Портрет Николая II, почти в натуральную величину, висел как раз за его креслом, и потому каждый обращающийся к полицейскому начальнику встречался со строгим взглядом монаршей особы.
— Мне непонятно, господа, почему до сих пор арестованный не сознался в убийстве Загорской?
В ответ не прозвучало ни единого слова, и только с огородов Флоринской улицы донеслось протяжное коровье мычание и загоготали кем-то потревоженные гуси.
— Какие имеются подвижки в расследовании смертоубийства Корзинкина и Сипягина? — покрываясь свекольными пятнами, полицейский начальник повернул голову в сторону следователя по важнейшим делам, совсем недавно бывшего еще старшим следователем. — Что скажете, Глеб Парамонович?
— По первому вопросу имею следующее соображение: нам его признания и не надо! — резко махнул рукой похожий на школьного учителя Кошкидько.
— То есть как? — отпрянул назад Фен-Раевский.
— Разрешите? — привстал с места Поляничко.
— Давайте…
