Меня не оставляли в покое долго, таскали по допросам, очным ставкам, задавали вопросы по другим делам, грабежам, и мне всё тяжелее было делать вид, что я не в курсе. Отец попытался вмешаться, в праведном гневе требовал, чтобы его дочь оставили в покое, потому что она не может быть замешана в какие-то сомнительные делишки, мне кажется, он на самом деле верил в мою непричастность. Благодаря ему давление уменьшилось, и суд прошёл в глухой обороне для меня. Я говорила: нет, нет, нет! На все вопросы говорила: нет.
— Вы знали, чем занимается ваш жених?
— Нет.
— Вы знали, как он зарабатывает деньги?
— Нет.
— Вы участвовали в его преступной деятельности? Помогали хоть чем-то?
— Нет.
— Он рассказывал вам о совершённых им грабежах?
— Нет.
— Вы знали, что он собирается совершить убийство?
— Нет.
— Вы знали, кто заплатил ему за убийство?
— Нет!
Они задавали одни и те же вопросы, раз за разом. Мне с трудом удавалось их отслеживать, не путаться в показаниях, но труднее всего было не смотреть на Толю в той страшной железной клетке. Знала, что если встречусь с ним взглядом — сойду с ума, закричу, умру… не знаю.
Потом умер папа. Вскоре после суда, и мы с Лизой долго не могли прийти в себя от потрясения. Тогда и начали снова общаться. Во время следствия она предпочитала держаться от меня подальше, не желая связывать со мной своё имя, а когда мы остались с ней одни, вдруг стало ясно, что наша родственная связь, куда крепче, чем мы предполагали, по крайней мере, в это хотелось верить. Я пропустила год, не поступила в институт, просто не знала, какое заведение рискнёт меня принять, с моим известным на всю область именем. Я не жила, а пряталась в родительской квартире — и от чужой молвы, и от въедливого Халеменчука, который кружил вокруг, как сокол. К тому времени я уже знала, что он разведённый холостяк без детей, и решила, что ему, помимо меня, не на чем заострить своё внимание, хотя мог бы и работой заняться. Что у нас, мало криминала в городе? Ко мне он не приближался, но я всегда знала, что он в курсе всего, что происходит в моей жизни. Это, честно говоря, напрягало. Я его боялась, не понимая, почему он никак не хочет от меня отвязаться.
К моменту знакомства с Гориным, я уже знала, что жить прежней жизнью, с прежним именем не получится. Надо было что-то менять, и Лёшка оказался очень кстати. И я даже могу с уверенностью сказать, что он влюбился в меня с первого взгляда. Мой потерянный вид тогда к этому очень располагал. Я была несчастна, и Алексею Дмитричу, как истинному рыцарю, захотелось меня спасти. Мне даже особо уговаривать его не пришлось. Он, как близкий друг моей сестры, был осведомлён о приключившемся в моей жизни несчастье, но не думаю, что тогда всерьёз задумался о моей причастности к преступлениям Толи Джокера. Лёша мне сочувствовал, он смотрел на меня проникновенно, и боялся даже за руку взять. Я же ни о какой любви тогда не помышляла, я всё ещё ждала какого-то чуда, искренне верила, что Толя в любой день, в любой час появится на моём пороге, но в то же время от прошлого постаралась убежать. Я стала Лилей Бергер, далеко не сразу привыкнув к новой фамилии. Уехала на несколько месяцев из города, к тётке в соседнюю область, а когда вернулась, официально подала документы для поступления в институт. Даже экзамены сдала, довольно легко, кстати. И никто ничего не заподозрил, чего я, признаться, ждала со страхом. Ждала, что кто-то узнает, ткнёт в меня пальцем и крикнет:
— Это она, она, любовница убийцы.
Смирить этот жуткий страх смогла только через год. Перестала трястись и оглядываться, поверила, что нормальная жизнь ещё возможна. Только нужно жить правильно, тихо, никому не переходя дорогу. Да и Толя к тому моменту писать почти перестал. В каждом письме он просил меня не ждать, жить, за нас двоих жить, и ни о чём не жалеть. Это ведь был его выбор, а я его предупреждала… Я всегда была умной девочкой. Он меня любит и в меня верит. Я столько слёз над его письмами пролила. Уже встречалась с Гориным, практически жила с ним, потому что действительно нужно было дальше жить, и любила его по-своему, но был Толя, по которому я плакала и тосковала, даже в своей новой нормальной жизни с новым чистым именем. Я прятала его письма, и порой, оставаясь одна, попросту выла от тоски, не понимая, почему всё закончилось так.
— Он тебе пишет? — спросил меня Аркадий Николаевич как-то присев рядом со мной на скамейку в парке. Мы до этого не разговаривали полтора года, я лишь иногда замечала его на улице, но всегда гордо отворачивалась и спешила уйти, а тут он впервые решил заговорить со мной. И по этому поводу я не испытала никакого восторга. Покосилась недовольно, подумала отмолчаться, но не удержалась и огрызнулась:
— Вам-то что?
— Любопытно. Такая любовь… — Он, кажется, усмехнулся, а я разозлилась.
— Толи Джокера больше нет, разве не вы мне сказали это перед судом?
— Я. И я прав. Удивительно, что он до сих пор жив, но не думаю, что это надолго.
Мне с трудом удалось перевести дыхание, понадобилась минута, а потом я всё-таки повернулась к нему и спросила:
