Потребно было выпить, еще чуть-чуть поубивать, совершить один хороший поступок и пройтись раздольной Тамерлановой ордой: по залам и комнатам, библиотекам и подсобкам, по гардеробам и шкафам, костюмам и смокингам, по лифчикам и колготкам, губной помаде и жидкости для удаления волос, ванным и холодильникам, по карманам и сейфам, овеществляя память свою о военной победе. А в самом конце этой потрясающей эпопеи обольститься высоким званием Героя Советского Союза.
Хранимые благоразумным страхом, не убоялись в те минуты расслабиться, наконец, и уже не страшились докучливому опасению, что за каждым углом и столом, за выступом всяким может скрываться затаившийся враг.
— Охолонь, Витек, — сказал Леня Гуменный Анисимову, — ну их всех, давай дух переведем.
Сели, выпили припасенной сорокоградусной. Очень она кстати пришлась ко двору, к дворцу и к душе. Обожгло, но приятно, и еще возжелалось нестерпимо, как в последний раз. Скупо и негромко сказали: «За окончание боя…» И из горла — буль-буль…. Возрадоваться неловко было, поскольку место выбрали не лучшее: неподалеку примостились жена Амина и две его взрослые дочери — испуганные, трясутся. У одной ранение в колено, у другой осколок пробил икроножную мышцу.
Примчался Валерий Востротин и, обозвав всех молодцами, восторженно сообщил присутствующим, что это очень здорово — они успели своевременно убить Амина. Не случись этого ко времени, пояснил он, минометы накрыли бы всех — перемолотили подчистую пространство, камень, землю, тела по обе стороны баррикад. И в этом уголке подлунного мира студеная зима уступила бы место знойному лету. «Василек» — автоматический миномет, калибра 82 мм, этакий дурище, предназначен для огневой поддержки пехоты. Мины от такого «Васька», разорвавшись, превращаются в шесть сотен беспощадных осколков. Эти острые кристаллические неряхи в буйстве стелются над полями, рассекая простор и шпигуя все вокруг железяками. Они — подобно тому, как, отведенная разудалым отворотистым плечом, коса поутру остригает росные травы и усекает маковки васильков, жестоко укладывают на пашню несвязанными снопами повстречавшееся им на пути все живое.
Второй этап Саурской «революции» не предполагал наличия живого Амина. Ну, а цель оправдывает жертвы — вот так умно, пафосно и грозно заключит некогда генерал-лейтенант Сергей Иванов, когда его, почетного чекиста и пенсионера, спросят, действительно ли эта операция планировалась именно так. Но это произойдет много позже, а тогда офицеры КГБ запросто пригласили юного старшего лейтенанта к импровизированному столу. Востротин позволил усадить себя в почетном кругу, стараясь не расталкивать локтями соседей и стремясь не испачкаться пролитой кем-то, еще дымящейся кровью.
Подошел врач-афганец. Представился — подполковник Велоят. Ему налили, он извинился, не пригубил, пошел к семье Амина — к тем, которых чудом не поубивали и которые окутались горем, безутешно скорбели. Кто-то из офицеров КГБ, если не ошибаюсь, Саша Карелин, отметит красоту девочек Хафизуллы. Слушая его, подумал: как же хорошо, что никогда не узнаю, какие мысли о них, лиходеях, бродили в те минуты в головах девчонок. У которых убили отца, родных братьев и двоюродных, родственников. У которых на веки вечные выкрали румяность детства и юности — немалую толику жития, разбили сердца, изувечили души. И эти страшные, глумливые пришлые по-шутовски пили водку в двух шагах от поруганного, деревенеющего тела их отца… Тела, распотрошенного стрельбой — долгой, наверное, и остервенелой, будто зло вымещали на дюймах плоти. Тело, которое им не позволят даже обнять перед выносом навсегда, не разрешат предать земле, оскорбят неупокоением душу верующего мусульманина — убитого многажды, по существу, давно поверженного, но цепкого и удачливого везунчика, который просто-напросто не хотел умирать.
Я говорю об Амине-отце, а не об Амине-лидере, субъекте внешней политики для обиженного Леонида Брежнева и всего ЦК. И не об Амине — президенте страны: объекте ни с чем не сравнимой по своей жестокости, циничности и бестолковости операции КГБ. Выполнившего приказ, бездумный наказ и мстительный роковой каприз: живым Амина не брать. Не хотите ли мне возразить? Тогда сейчас говорите — у меня малые дети вырастают. Можно, я им буду рассказывать о поэзии Востока и полотнах великих художников, творивших вечное и продлевавших саму вечность кистью с красками? А не автоматом, забрызганным чужой кровью, которую мне в скорбный час после атаки не пришлось выковыривать из-под ногтей штыком, уставшим разить, крушить и резать плоть людскую. И навсегда прервалась нить рода. Отца не стало. Брата. Сына. Мужа. Любимого, и самой любви, на которую вдруг так трагично обеднела и стала невосполнимо обделенной Земля-планета.
