Широко улыбался Кузнецов, приветлив лицом был и секретарь Георгадзе. Оба поздравили чекистов. Те, в свою очередь, в соответствии с проведенным накануне инструктажом и указаниями благодарили, кого следует, и партию — в том числе.
Когда главные «цэковские» затейники ушли, начальник Управления кадров генерал-лейтенант Лежепеков Василий Яковлевич дал добро на завоеванную рюмку водки. Сам-то сказался больным и непьющим, а именинникам позволил и даже подсказал, где лучше это дело обмыть. В первое, что генерал приболел, не поверили. Второе в точности исполнили и не пожалели. К «Праге», ресторану, подкатили в распрекрасном настроении. Вошли шумно и небрежно. Деды-гардеробщики, принимая одежду, привстали и языки прикусили, и глаза на лоб — у одного Золотая Звезда на лацкане, у другого, у третьего, орден Ленина… Диво не диво, а за оставленные деньги в кармане пальто можно было не опасаться.
Поднялись наверх, в зал, к накрытому столу. И, как принято, налили, ордена и звезды опустили в бокалы. В это время официант закуску принес — и остолбенел. Затем пришел метрдотель, бывший чекист. Секретная миссия — скрыть прошлый героизм — не удалась. И уже кто-то с соседних столов коньяки передает, шампанское, водку… Оркестр играл для них…
Они, эта великолепная пятерка, надолго остались в памяти ресторанного люда, в стенах залов. Не исключено, что и до сего дня передается легенда восьмидесятого года о чудо-богатырях, передаваемая из уст в уста тем, кто сейчас пришел на смену тем официантам, поварам, гардеробщикам, администраторам и ушлым, бдительным швейцарам — бывшим чекистам и милицейским работникам…
Героев определили, наградили. Партия в игре состоялась, поиски закончились. Страницу истории перелистнули, а с ней ушли тридцать метров крепдешина, часы фирмы «Мозер», два бидона с самогоном и трусы фирмы «Адидас» на теле убитого Амина, о которых кто только не писал из участников штурма и полуучастников налета. Поупражнялись в приметливости как самые ленивые бойцы-мусульмане, так и самые ненаблюдательные из числа офицеров-чекистов. На чистом листе летописи история с географией, не испачканной революционными переустройствами, выглядели светло и безмятежно. Все прошлое, не всегда приятное, кануло в Лету, и на возникшем чистом поле безукоризненной безгрешности от вчерашнего дня не осталось даже следа, невинной пометины. Было — и быльем поросло. Годы прошли, и все переменилось, и те начальники, которые призывали к молчанию, начали писать на афганскую тему мемуары, выступать на телевидении, давать интервью. Причем в авангарде рассказчиков о событиях в Афганистане почему-то оказались именно бывшие сотрудники КГБ, а отнюдь не армейские генералы. Может быть, чекисты устали от своей прежней тотальной секретности и им захотелось выйти из зоны молчания или в армии присяга оказалась покрепче? Не знаю. Говаривали много и обо всем, но места не стало для вопроса из пережитого: а кто тот, награжденный самой высокой наградой, генерал, который…
Когда руководитель операции полковник Василий Колесник, выполняя установку военврача батальона, капитана Абдурасула Артыкова, задал членам малого кабульского военного совета «насущный и неудобный вопрос», что делать с ранеными, воцарилось гробовое молчание. Грохнуло молнией с неба — словно разверзлись хляби небесные. Главный военный советник — генерал-полковник Магометов утер платком внезапно взопревший лоб, прокашлялся в кулак, уставился себе под ноги и что-то там, в далеком далеке, пробормотал себе под нос. Главный представитель КГБ генерал-лейтенант Иванов стал пунцовым. Главный ответственный за уничтожение президента Афганистана генерал-майор Дроздов себя не помнит в той деликатной тишине — отшибло что-то у генерала. Представитель посольства — не главный, не посол Пузанов — как-то криво, словно бочком протискивался сквозь плотную толпу и выдавил в пространство, не обращаясь ни к кому: «Вообще-то задачу надо выполнять». Никто не сказал, что не надо помогать, но никто и не ответил конкретно и просто, хотя бы показушно демонстрируя видимость заботы о солдатах.
— Мы поняли, мы все, конечно, поняли; существенное заключалось только в одном — в уничтожении Амина. Это было главным, а все остальное — второстепенное, как придаток, как приложение. Только вот как мне эти слова солдату донести, я себе не представлял, — рассказывал Василий Васильевич.
