– Кто знает, – пожав плечами, сказал Даниэль, – может, однажды и ты совершишь какие-нибудь революционные преобразования. – И, опять не дожидаясь ответа, он потащил её дальше по коридору. – И совершенно не обязательно в здравоохранении. – В его голосе не слышалось никакой иронии, и на долю секунды – не важно, что у неё не было ни билета, ни планов, – Флинн уверилась, что сделает это. Что-то изменит в этом мире. – Очень хорошо, – сказал Даниэль, словно прочитал по лицу её мысли. Он сунул ей в руку большую ламинированную карточку, напомнил о завтраке и оставил стоять в компании всех этих фотографий выпускников школы.
Флинн смущённо и озадаченно смотрела ему вслед. Она понятия не имела, где точно через несколько минут начнётся занятие. По счастью, ламинированная табличка дала ей нужную информацию. Там было написано:
Флинн не могла понять, что нагоняло больший страх – боевые виды спорта, стратегия или поведение? Она не сомневалась, что провалится уже на героизме.
Мимо неё в спешке проскочила группа старших павлинов с книгами и кожаными сумками под мышкой.
– Прочь с дороги, желторотик! – ухмыльнулся светловолосый долговязый парень, вырвав Флинн из её мыслей. Но теперь она хотя бы знает, где будет проходить урок: явно в вагоне, полном кубков и грамот на стенах, над дверью в который она в пятницу прочитала надпись золотыми буквами «Героизм». И Флинн тронулась с места, увлекаемая перестуком колёс и отдельными, как и она, припозднившимися павлинами.
Для завтрака у Флинн в это утро не было ни времени, ни аппетита. С бурчанием в животе она промчалась по осеннему сырому холоду между учебными вагонами, пока не оказалась наконец в тамбуре вагона «Героизм».
Когда она входила в вагон, сердце у неё бешено стучало. Её встретили приглушённый гул голосов, смех и шуршание бумаги. В помещении размером с целый вагон сидели всего семеро учеников. Флинн с облегчением заметила среди них и Пегс – она сидела за партой во втором ряду и что-то лихорадочно чиркала в своём альбоме для эскизов.
Остальные павлины, похоже, были заняты тем, что просматривали свои записи за прошлый понедельник. Они выглядели бодрыми и, казалось, с нетерпением ожидали урока. Да и сама классная комната смотрелась волшебно и привлекательно, совсем не так, как классы в прежней школе Флинн. Вместо мигающих неоновых ламп и засохшей жвачки, налепленной внутри парт, здесь стояли настольные лампы для чтения, стены были облицованы блестящими панелями, на стеллажах мерцали кубки, старые медали и ещё какие-то странные штуковины, напоминающие о великих делах бывших павлинов. Например, там стояли две медные катушки размером с ладонь, между которыми с треском метались молнии, вставленные в рамочки грамоты лауреатов Нобелевской премии и время от времени ярко вспыхивавшая лампа в форме бумажного фонарика.
Взгляд Флинн, скользнув вдоль стеллажей, обратился к размытому пейзажу за окнами. Экспресс, окутанный печально моросящим дождём, проезжал теперь мимо живописных деревенек. Вдали, еле определимое, виднелось Средиземное море. Этим утром в поезде было явно уютнее, чем снаружи.
Флинн медленно прошла по проходу, по обеим сторонам которого выстроились в ряды старомодные парты. Было чисто, хоть языком лижи, а в воздухе стоял свежий терпкий запах папоротника и серы. По потолку, искрясь и перешёптываясь, скользили созвездия.
Флинн радовалась, что место во втором ряду рядом с Пегс ещё никто не занял.
– А ты что здесь делаешь? – удивлённо спросила Пегс, когда Флинн робко села рядом с ней.
Вздохнув, Флинн заглянула в ящик под партой. Там лежали большой коричневый блокнот для записей,
– А ты что здесь делаешь? – раздалось эхом с другой стороны прохода, где сидел Касим, в эту минуту рассматривавший маленькую золотую медаль, очевидно похищенную им с какого-то стеллажа.
Флинн молча достала блокнот для записей. На первой странице корявым почерком было написано:
И ниже:
