Отец Феона в лазоревом кафтане с горностаевым подбоем стоял в подклете[106] Покровского собора Суздальского Свято-Покровского монастыря, опершись плечом об одну из двух приземистых колонн, деливших помещение старинной усыпальницы почти пополам. На другой стороне крипты, за рядом из семи каменных гробниц собралась небольшая группа людей, пришедших сюда явно не из праздного любопытства. Игуменья Ольга, не обращая внимание на пронзительную ноябрьскую стужу, проникающую в склеп снаружи из-за неплотно прикрытой дубовой двери, неспешно прошла между гробницами княгинь Марии Волоцкой[107] и Евдокии Старицкой[108]. Остановившись напротив отца Феоны, она ударила жезлом настоятельницы по заметно стертой кладке каменного пола и жестом поманила остальных за собой. Невысокий, плотно сбитый князь Иван Иванович Шуйский по прозванию Пуговка, младший брат сведенного ближними боярами с престола и выданного полякам царя Василия, поеживаясь от холода, решительно пошел первым. За ним пошли остальные: его невестка, бывшая царица Мария с мамкой-кормилицей, держащей на руках плотно спеленатую теплыми одеялами новорожденную царскую дочь, да пара дворовых слуг князя Ивана с масляными светильниками в руках, освещавшими обширный и мрачный подклет собора. Обойдя могилы знатных затворниц, обретших здесь вечный покой, пришедшие сгрудились подле невысокой раки с затертыми до полной нечитаемости словами на каменной плите.
– Кому принадлежал этот склеп раньше? – подозрительно щурясь, спросил князь Иван, водя рукой в тонкой кожаной перчатке по могильному камню.
– Точно не скажу, – холодно ответила игуменья, зажигая свечи в напольном подсвечнике, – было это задолго до того, как я приняла обитель. Ходило предание, будто после того, как царь Василий Иванович постриг в монахини жену свою Соломонию, виня ее в бесплодности, то уже в черницах понесла бывшая царица и родила сына, нареченного Георгием. Говорят, государь Иван Васильевич Грозный басню сию хорошо знал и искал старшего, сводного брата своего. Вот потому и понадобилась Соломонии подложная могила, дабы ищеек царя со следа сбить. Так ли то было на самом деле? Не берусь судить. Правды не знаю, а врать не хочу.
– Пустое говоришь, матушка, – небрежно махнул рукой князь Шуйский, распрямляясь во весь свой небольшой рост. – Не было никакого царевича Георгия. Кружева все это. Побрехушки бабские!
– Почем знать? – произнесла игуменья Ольга с мрачной ухмылкой и пожала плечами. – Ценотаф-то[109] вот он. Стоит себе. Новое предание сторожит. Не за тем ли сам ты сюда пришел, князь Иван? – Игуменья глазами указала на младенца, мирно сопящего на руках мамки-кормилицы.
Шуйский смущенно крякнул, почесал затылок и, словно ища союзника в споре, обратился к Феоне, до сих пор молча стоявшему в стороне:
– А ты чего думаешь, Григорий Федорович? Скажи. Ты же еще при великом государе Иване Васильевиче службу начинал.
Феона отошел от колонны, подошел к раке, послужившей предметом неожиданного разногласия, и тихо, но требовательно произнес:
– Думаю, Иван Иванович, поторопиться надо. Мы здесь с тобой не за тем, чтобы старые истории ворошить. Чувствую опасность! За спиной нашей стоит.
При этих словах игуменья, находившаяся сзади, вздрогнула и отошла в сторону.
– Верно, воевода, – встрепенулся Шуйский, – заболтались, а о деле забыли.
Он кивнул дворовым. Те, поставив светильники на пол, натужно взялись за плиту и с немалыми усилиями, кряхтя и отдуваясь, сдвинули ее с основания на целый аршин. Подняв с пола жирник[110] и заглянув внутрь, Иван Шуйский досадливо покачал головой и, посмотрев на игуменью, пробормотал, пуская пар изо рта:
– Правду сказала матушка, не было здесь никакого захоронения. От пола до крышки не более пяти вершков[111]. Тесновато для домовины[112] будет.
После чего, повернувшись к невестке, добавил уже нарочито бодрым голосом:
– Вот, сестрица моя разлюбезная, здесь, значит, и скроем от злых людей сокровище наше, царевну Анастасию Васильевну[113].
Бывшая царица, облаченная в монашеские одежды, до того времени в разговорах не участвовала, но, услышав слова деверя, побледнела, испуганно взмахнула руками и воскликнула срывающимся от тревоги голосом:
– Господь с тобой, Иван Иванович! Что ты такое говоришь?
Шуйский хитро улыбнулся, погрозил царице пальцем и, покопавшись за пазухой своей щегольской польской шубы, вытащил небольшую тряпичную куклу, одетую в детскую сорочку.
– Вот, – сказал удовлетворенно, улыбаясь произведенному впечатлению, – своей крестильной рубахи не пожалел! Отныне лежать этому болвану здесь, подлог наш покрывая, до лучших времен. Кто знает, сколько тому срок выйдет?
Князь положил куклу внутрь гробницы, отошел в сторону, и стоящие наготове молчаливые слуги живо задвинули плиту на прежнее место.
