Из подклета из-за узости прохода и крутизны ступеней выходили медленно, осторожно и по одному. Впереди шли дворовые Шуйского с фонарями, освещавшими путь. За ними кормилица с младенцем, потом отец Феона, князь Иван и царица Мария. Игуменья Ольга, сославшись на желание в отрешении предаться молитве и богомыслию, осталась в усыпальнице одна.
Поднявшись на пять ступеней к дубовой двери, ведущей наружу, Феона насторожился и встал как вкопанный, тревожно оглядываясь. Налетевший на его могучую спину маленький Шуйский ойкнул от неожиданности и удивленно спросил:
– Ты чего встал, воевода?
Феона сделал предупреждающий жест и произнес вполголоса:
– Я оставлял тут своего человека, а сейчас его нет.
Шуйский удивленно посмотрел по сторонам, беспечно махнул рукой и, протиснувшись к выходу, беззлобно проворчал:
– Да ну тебя, Григорий Федорович, вечно тебе все кажется. Ушел твой человек. Замерз и сидит теперь в поварской, сбитень горячий пьет…
Договорить он не успел.
– Назад! – заорал Феона и, схватив Шуйского за воротник шубы, рванул его вниз. Истошный вой князя заглушил пистолетный залп. Снаружи оба слуги и кормилица рухнули на снег как подкошенные. Еще одна пуля ударила в потолок, над входом осыпав Феону кирпичной крошкой и пылью. Надавив плечом на дверь, Феона закрыл ее на железный затвор как раз вовремя, чтобы защититься от нового залпа. Обернувшись назад, он увидел в полутьме, в паре шагов от себя царицу Марию. Женщина стояла у каменной стены, широко раскинув руки, и что-то лихорадочно шептала.
– Где моя дочь? – услышал он. – Где моя Настя? – повторила царица уже голосом, срывающимся на крик.
В следующий миг она бросилась к двери и попыталась выбежать наружу, но Феона схватил ее за плечи и крепко прижал к себе, глазами ища князя.
– Иван Иванович, ты где? – просил он, перекрикивая рыдания обезумевшей от отчаяния женщины.
– Тут я, Григорий Федорович! Зацепила меня пуля, уж не знаю, выживу ли? – услышал Феона его хриплый голос откуда-то снизу. Шуйский сидел на ступенях, ведущих в усыпальницу, и прижимал правой рукой рваную рану на левом плече. Увидев свежую кровь, обильно сочившуюся по пальцам деверя, Мария охнула, закатила глаза и потеряла сознание.
– Ну вот и хорошо, – облегченно произнес Феона, пристраивая царицу на ступени рядом с Шуйским, – сама успокоилась. Посидите здесь вдвоем, а я скоро вернусь и перевяжу твою рану, князь.
Хорошо смазанные петли двери не издали ни звука, когда Феона осторожно приоткрыл ее и выглянул наружу. При свете полной луны усиленном отражением от белоснежного покрова, лежащего на монастырском дворе, и одного не потухшего светильника, торчащего из сугроба фитилем вверх, он смог оглядеться, оставаясь незамеченным в тени переднего крыльца собора. В полутора саженях от него неподвижно лежала мамка царевны, все еще прижимая к груди туго запеленатый кулек с орущим младенцем. Крики ребенка успокоили Феону, но не сильно. Оба слуги Шуйского лежали шагах в пяти от кормилицы, уткнувшись лицом в снежный наст. К ним осторожно, держа в одной руке саблю, а в другой пистолет, приближался чубатый запорожец, без головного убора, в овчинном кожухе нараспашку. Под кожухом поблескивала стальная кольчуга, надетая поверх кафтана. Позади у кустов бересклета стояло шесть его товарищей, неспешно перезаряжавших пистолеты.
Решение пришло мгновенно. Вытащив из сапога нож, по форме больше напоминающий длинный наконечник копья, Феона с кошачьей ловкостью одним прыжком добрался до тела кормилицы, одновременно метнув нож в шедшего ему навстречу казака. Бросок был безупречным. Лезвие вошло под кадык снизу вверх, перебив позвоночник у основания черепа. Чубатый так ничего и не успел понять, беззвучно рухнув ничком в сугроб.
Приняв из ослабевших рук кулек с плачущим младенцем, Феона бросил быстрый взгляд на кормилицу. Полнощекая молодка с удивлением глядела своими большими глазами на яркую луну, а во лбу ее зияла черная дыра, от которой шел легкий дымок с запахом пороха и две тонкие струйки крови стекали по виску на белый снег, делая его алым. Феона ладонью прикрыл ей глаза и метнулся обратно в подклет как раз вовремя. Со стороны запорожцев послышались тревожные окрики, перешедшие в крики, ругань и проклятья. Раздались новые выстрелы, но было уже поздно. Феона уже закрылся изнутри на железный засов, а дубовой двери, окованной медью, и мушкетные пули были нипочем.
Феона передал ребенка едва пришедшей в себя и еще не верящей своему счастью матери, подхватил под мышку раненого князя и спустился обратно в усыпальницу. Игуменья Ольга, стоя на коленях спиной к вошедшим, спокойно молилась перед иконой Богородицы, словно весь шум за пределами крипты[114] ее не касался. Усадив князя на каменный пол у гробницы Соломонии Сабуровой, Феона вытащил из-за пояса пистолет и взвел курок. Подойдя к игуменье, он приставил пистолет к ее затылку.
– Ну что, мать настоятельница, – сказал он хрипло, – значит, продала нас? Не продешевила, надеюсь? Почем теперь царские дети идут?
