Аркудий покидал заимку перед рассветом, оговорив с Голеневским все детали затеянного предприятия. Уже на выходе он подошел к сидевшему в углу дону Алонсо, стянул с его головы холщовый мешок и посмотрел прямо в глаза испанцу. Взгляд иезуита был холодным и безжалостным, как взгляд мясника на бойне, выбирающего место последнего удара. Архитектор невольно сжался и испуганно опустил глаза в пол. Аркудий надел ему мешок обратно на голову и, повернувшись к ротмистру, тихо произнес:
– Не тяните с ним, пан ротмистр. Зачем вам лишние хлопоты?
Сразу после Божественной литургии Маврикий засобирался в Устюг. По распоряжению отца эконома он должен был сопровождать монастырский обоз на Владычный двор. Отец Феона нашел его перед самым отъездом и дал очень странное задание. Отозвав послушника в сторону, он вынул из-под мантии белую кожаную перчатку со следами запекшейся крови и протянул послушнику.
– Возьмешь перчатку, – сказал он тихо, – в Устюге пойдешь на воеводский двор и постараешься выяснить, принадлежит ли эта перчатка воеводе. Если да, то где он был минувшей ночью, где находится сейчас? Нет ли у Стромилова раны на руке, и если есть, то как и когда он ее получил. Сделай это осторожно, не привлекая лишнего внимания, и постарайся не наломать дров.
В ответ на последние слова наставника Маврикий изобразил на лице укор и ангельское смирение, которые, впрочем, нисколько не тронули душу Феоны. Он строго посмотрел на ученика и продолжил, погрозив ему пальцем:
– Не кривляйся. Слушай внимательно! Лучше всего говорить с дворней, они, как правило, злоречивы и все про всех знают. Запомни главное, чем мельче чин, тем он болтливее. Если спросят вдруг, откуда перчатка, скажешь, нашел по дороге.
Феона задумался, вспоминая что-то из того, что должен был сказать послушнику, но в конце концов махнул рукой, перекрестил его размашисто, развернул за плечи лицом к обозу и слегка подтолкнул сзади.
– Поезжай с богом, а то отец эконом от нетерпения уже солому у коновязи жует! Завтра с утра жду с новостями.
Прибыв в Устюг, на Владычном дворе Маврикий пробыл недолго. Поскольку большой надобности в нем у отца эконома на тот момент не случилось, то, помыкавшись без дела до трапезы, молодой послушник прямо от стола, получив разрешение эконома, поспешил к дому воеводы Стромилова, находившемуся в шагах пятидесяти от надворья владыки.
Впрочем, у ворот воеводской усадьбы монастырского послушника ждало глубокое разочарование. Во двор его не пустил привратник с печальными глазами медведя-шатуна. Этот же привратник наотрез отказался беседовать с ним по вопросам, не имеющим прямого отношения к лечению килы[245] и народным приметам оздоровительного направления.
Болезный страж не прочь был потолковать с молодым монашком о златянице[246], камчюге[247] и вдушье[248]. Живо интересовала его также сухотка[249] и трясця[250] с кровавой утробой[251], но любые вопросы, касающиеся жизни хозяев доверенного ему в охранение поместья, вызывали приступ свирепой подозрительности, видимо, как-то связанной с отвратительным состоянием здоровья этого угрюмого человека. Впрочем, в конечном счете, проникшись определенным доверием к своему новому знакомцу, привратник даже показал Маврикию редкий «камень безоар», который, по его уверениям, незаменим был при любых, даже самых сильных поносах. Кое-что соображающий в аптекарском деле юноша слышал, что данное средство извлекали из кишечников животных, поэтому особого восторга от его созерцания не испытал. После этого разговор с привратником как-то совсем уж не заладился.
Не добившись успеха с направления главных ворот, Маврикий решил попробовать зайти с задней калитки, со стороны хлева[252], амбаров и других хозяйственных построек, и здесь его ждало нечаянное везение в лице скотника Софрона, тайком пробиравшегося в усадьбу после посещения государева кабака на соседней улице.
Наряжен скотник был в какое-то невообразимое рубище, предназначение которого едва угадывалось даже в том, что в прошлом, видимо, называлось штанами. Остальное было еще хуже и загадочнее. Произошло это с Софроном по той простой причине, что, пропившись вдрызг, ему пришлось заложить целовальнику[253] в кабаке свою нехитрую одежонку, а взамен получить нищенские обноски и шкалик[254] водки «на посошок»[255].
Не сильно опечаленный этим обстоятельством Софрон побрел к дому, имея весьма смутные представления о месте его нахождения. Скорее всего, проторенная дорога сама помогла бы страдальцу, но, сомлев в пути, изнеможденный скотник упал в овраг, не дойдя всего десятка шагов до вожделенной калитки. Здесь на него нечаянно и наступил неловкий Маврикий, искавший возможности исполнить задание отца Феоны.
