Снаружи была глубокая ночь. Тихая звездная ночь растущей луны. Он опоздал. Убийцы и след простыл. Монах посмотрел назад и понял, почему раньше не мог найти вход в подземелье. Он искал его у монастыря, а тот находился сразу под верхним откосом горы. В десяти саженях[232] от сторожевой башни и был скрыт за обычным валуном, сдвигавшимся с места очень хитроумным приспособлением, умело спрятанным прямо в скалу.
Тяжело вздохнув, Феона направился обратно в подземелье, чтобы забрать раненого Епифания и доставить его в лазарет. Но у входа он немного задержался, изучая механизм, приводящий в движение довольно увесистый валун. Как выяснилось, такое простое и в то же время весьма надежное устройство он видел первый раз в жизни. Легко двигая валун одной рукой, Феона не сразу обратил внимание на каменистую осыпь справа от входа, за которой лежал какой-то белый предмет. Это была тонкая кожаная перчатка с высокими крагами и кружевами. Она была порвана и залита кровью. Феона узнал ее. Перчатка принадлежала воеводе Юрию Стромилову.
Задолго до рассвета, у дороги из Кичменгского Городка в Устюг, верстах в десяти от Дымковской переправы на лесной опушке горел небольшой костер. У костра сидели двое. Лохматый, как леший, ямщик в просаленной, колом стоящей бараньей шубе с опояской, шароварах, сшитых из выделанной телячьей шкуры, вывернутых шерстью наружу, и давно съеденном молью заячьем треухе, неизвестно каким чудом держащемся на копне жестких, будто кабанья щетина, волос.
Вторым был еще не старый, но уже седой как лунь иностранец, одетый на французский манер, с некоторых пор вошедший в моду во многих европейских странах. На нем был голубой неширокий кафтан с отложным воротником и укороченными рукавами, небрежно наброшенный на плечи в виде плаща. Под кафтаном – короткий камзол желтого цвета с разрезами во всю длину, через которые виднелась ярко-красная подкладка. Белая кружевная рубашка, узкие серые панталоны с красными лентами, желтые чулки и желтые башмаки с серебряными пряжками. Завершала гардероб белая фетровая шляпа с высокой тульей и узкими полями, больше похожая на ведро или перевернутую кадку, надетую на голову.
Иностранец был невооружен, а вот ямщик, напротив, держал при себе небольшой арсенал незамысловатых механизмов, изрядно облегчающих взаимопонимание при неожиданных встречах с незнакомцами. У ног его лежал внушительный батик, руками отполированная палка с большим утолщением на конце, вырезанная из молодой березы вместе с корнем, а за пояс заткнут цепной свинцовый кистень с «титьками»[233]. Несмотря на солидный набор доводов, побуждающих к миролюбию, ямщик сильно нервничал и ворчал, неодобрительно глядя на своего попутчика, беспечно дремавшего у костра.
Рядом с костром стояли ямщицкие розвальни и всхрапывали привязанные к оглоблям два пегих мерина, таких же лохматых, как и их хозяин. В котелке булькало ароматное варево из «зеленой» каши[234] с костным мозгом и домашним сыром. На кошме, расстеленной прямо на траве, горкой лежали крупные ломти ржаного кислого хлеба, белые с розовыми прожилками головки чеснока, большие, величиной с кулак, желтые луковицы и пучки разнообразной зелени. Невзирая на окружающую тишину и безмятежную обстановку перед ночной трапезой, лохматый мужик все время прислушивался к окружавшему лесу, точно чувствовал, что где-то там в черной мгле пряталась смертельная опасность и пока просто наблюдала.
– Зря ночью поехали. Надо было утра ждать! – просипел он простуженно и неодобрительно поглядел на иностранца. – Ввел ты меня в искушение, басурманин!
Дремавший иностранец открыл глаза и удивленно уставился на ямщика.
– Qué? Por favor, no comprendo nada![235]
– Надо… – передразнил ямщик, – тебе надо, а тут балуют по ночам!
Словно в подтверждение его слов, где-то далеко за деревьями раздался лихой разбойничий посвист, но страшнее было то, что точно такой же в ответ прозвучал уже совсем рядом. Не на шутку перепуганный мужик вскочил с места, схватил стоявшее рядом ведро с водой и поспешно залил костер. Сноп искр и облако пара взметнулись в небо, но не успели угли потухнуть, как на поляну с гиканьем и дикими криками выскочило несколько человек, внешность которых не давала сомнений, каким трудом эти люди зарабатывали себе на хлеб.
Обладавший большим жизненным опытом и хорошей смекалкой лохматый ямщик, в сердцах ударив треухом об землю, одним прыжком перемахнул собственный возок и исчез в ближайших кустах так тихо, словно и не существовал никогда, а сильно вдруг оробевший иностранец все сидел у скворчащих остатков костра, прижимая к груди большой желтый саквояж из толстой бычьей кожи. Один из разбойников подскочил к нему и выстрелил из пистолета у левого уха. Яркая вспышка ослепила, гром от выстрела оглушил, а пороховые газы обожгли щеку и мочку уха несчастного.
– Caray![236] – завопил он, падая на землю, но не выпуская чемодана из рук.
Подошел еще один разбойник в польском кунтуше с офицерским горжетом на груди и направил взведенный пистолет в лоб пленника.
– Co jest w torbie?[237]
