Так вот: Запад и Россия участвуют в этом процессе в разных ролях. Наша общность и наше различие с Западом связаны с общим принятием христианства, но с разным отношением к его сути. Уже в Римской (тогда по сути вселенской) империи возникла эта двойственность: между Римом и Константинополем (который после переноса туда столицы первым христианским Императором, Константином, стал называться Вторым Римом). Разногласия привели в XI в. к отколу Запада от дотоле общей христианской истины, общими Вселенскими соборами утвержденной, — к ее ревизии, к отходу в рационализм приземленного христианства и в гордыню, ведшую к полному непониманию Православия и даже к антиправославной враждебности. Уже крестоносцы не только отвоевывали у неверных Гроб Господень, но и грабили Константинополь, который позже пал под ударами мусульман не без этой «христианской» подножки…
Но к тому времени у православной вселенской столицы уже появился преемник — Москва. Русь приняла христианство от Константинополя и долгое время считалась его официальной провинцией, почитая своим главой Константинопольского патриарха. Был перенят нами оттуда и герб, двуглавый орел. Эта преемственность прослеживается и в династических связях (Креститель Руси Владимир был женат на византийской царевне Анне; Иоанн III — на племяннице византийского императора Софье Палеолог). Так что возникновение формулы "Москва — Третий Рим" было естественным перенятием русским православным царством ответственности за судьбы Православия и тем самым — за судьбу мира. В святоотеческом толковании именно этот странствующий центр православного мира связан с вселенской миссией Удерживающего.
Непонимание Западом России связано с неощущением этого стержня истории. Это привело к появлению в рамках Европы (Киевская Русь была ее неотъемлемой частью) двух цивилизаций: удерживающей и апостасийной. На Западе в эпоху Возрождения развивалась утонченная рациональная культура и философия, тогда как на Руси культурой и философией было само Православие, которое пропитало весь русский быт, создав христианский национальный идеал Святой Руси. Идеалы никогда полностью не воплощаются в земной жизни — из-за греховности самого человека, но если мы снова сравним Россию с западноевропейскими странами, выявив разницу, то увидим, что в центре русской культурной жизни стоял не университет, а монастырь, любимым народным чтением были жития святых и впереди нашей "колониальной экспансии" очень часто шли не воины и торговцы, а монахи.
Запад же, не понимая Россию духовно, всегда судил о ней по своему подобию — плоско-рационально: видя «отсталость» и «варварство» в ее религиозной цельности; «раболепие» — в отсутствии политического властолюбия и сознательном самоограничении; «деспотизм» — в ином, служебно-политическом строе, где даже пресловутое "крепостное право" не стесняло духовной свободы и в значительной мере воспринималось как послушание, смирение перед волей Божией, как общее служение ей и крестьян, и дворян, и Царя…
В этом непонимании России коренится все описанное выше отношение к нам "христианского Запада"; оно может принимать и обостренные формы почти мистической русофобии как агрессивного неприятия духовно-онтологического феномена России. И уж, конечно, антихристианские силы этот феномен всегда чувствовали очень хорошо — как главное препятствие себе.
Подобными эгоистичными мерками в западной науке по сей день промерена вся русская история, а благодаря нашим дореволюционным западникам и потом большевикам — эти мерки присутствуют и в современной российской историографии; даже наша полемика с западными воззрениями часто ведется в их категориях «хорошего» и «плохого»… Прогрессом же при этом всегда считалось то, что размывало русскую цельность и духовный максимализм. И к сожалению, во многом размыло…
Так, в ходе Петровских реформ (оправданных лишь отчасти: их полезная материальная сторона не требовала такой духовной цены) дух апостасии проникает и в Россию, зарождая двойственность уже в ней самой. Разрыв между все более «прогрессивной» интеллигенцией и «отсталым» крестьянским (христианским) народом ведет к нарушению гармонии и, в конечном счете — к хаосу революции. То, что ее финансировали и поощряли западные еврейские и масонские круги, — печатно признают они сами. Мне уже доводилось публиковать доказательства этому ("Наш современник", 1991, с. 12), как и тому, почему именно эти структуры можно считать движущими силами мировой апостасии, творящими ту самую "тайну беззакония" ("Политика", 1991, с. 16; "Вестник Германской епархии", 1992, с. 2–3). Но наша революция была бы невозможна без духовной болезни в нас самих, которая коренилась в отходе ведущих слоев российского общества от идеала Святой Руси.
