— Его рано снимать, он еще не созрел, — последовал ответ.
Макдональд говорил мягко, но безапелляционно.
— Вот оно что, — протянула леди Кут.
Она набралась смелости.
— Но вчера я заходила в дальнюю оранжерею и попробовала одну ягодку, виноград, по-моему, очень вкусный.
Макдональд посмотрел на нее, и леди Кут покраснела. Ей давали понять, что она совершила непростительную вольность. Очевидно, покойная маркиза Катерхем никогда не допускала подобного нарушения приличий — лакомиться виноградом в собственной оранжерее.
— Раз вы так приказываете, миледи, виноград срежут и отправят вам к столу, — сурово произнес Макдональд.
— Ах нет, благодарю вас, — заторопилась леди Кут. — Оставим это до другого раза.
— Он еще не поспел, его снимать рано.
— Да, — пробормотала леди Кут. — Наверное. Лучше подождем.
Макдональд доблестно хранил молчание. Леди Кут снова собралась с духом:
— Я хотела еще поговорить с вами насчет этой лужайки за розарием. Нельзя ли использовать ее для игры в кегли? Сэр Освальд обожает играть в кегли.
«Ну что тут плохого?» — подумала про себя леди Кут. В школе она прилежно учила историю Англии. «Разве сэр Фрэнсис Дрейк и его сподвижники-рыцари не играли в кегли, когда Армада уже была в пределах видимости? Самое подходящее времяпрепровождение для джентльмена, тут уж у Макдональда не может быть никаких возражений». Но она не учитывала, что основная особенность всякого уважающего себя главного садовника состоит в том, чтобы всегда во всем противоречить.
— Отчего же нельзя? Все можно, — произнес он уклончиво.
В его ответе прозвучал намек на неодобрение, но истинная его цель заключалась в том, чтобы вовлечь леди Кут в продолжение разговора на ее же собственную погибель.
— Если ее расчистить… и… подстричь, — продолжала она с надеждой.
— Да, да, — медленно проговорил Макдональд. — Это можно. Только тогда надо снять Уильяма с нижнего бордюра.
— Да? — с сомнением переспросила леди Кут.
Слова «нижний бордюр» ей ровно ничего не говорили, но было ясно, что для Макдональда они означают непреодолимое препятствие.
— А это было бы не ко времени, — добавил Макдональд.
— Ах да, ну конечно! — воскликнула леди Кут. — Конечно не ко времени. — И сама удивилась, что соглашается с такой горячностью.
Макдональд строго смотрел на нее.
— Конечно, — сказал он, — если вы так приказываете, миледи…
Он не договорил. Но для леди Кут грозных ноток в его голосе было вполне достаточно. Она сразу капитулировала.
— Ах нет, — заспешила она. — Я понимаю, что вы хотите сказать, Макдональд. Нет, нет, пусть Уильям занимается нижним бордюром.
— Вот и я так думаю, миледи.
— Да, — сказала леди Кут. — Да, конечно.
— Я так и знал, что вы согласитесь, миледи, — заключил Макдональд.
— Да, да, конечно, — повторила леди Кут.
Макдональд коснулся пальцами шляпы и пошел прочь.
Глядя ему вслед, леди Кут огорченно вздохнула. На террасу вышел Джимми Тесиджи, пресытившийся почками и беконом; он остановился рядом с ней и тоже вздохнул, но радостно.
— Шикарное утро, правда? — сказал он.
— Да? — переспросила леди Кут с отсутствующим видом. — Ах, верно, действительно. Я не заметила.
— А где все? Гребут на озере?
— Наверное. Я хочу сказать, что не удивилась бы.
Леди Кут повернулась и медленно уплыла в дом. Тредвелл как раз рассматривал кофейник.
— О Боже! — воскликнула леди Кут. — Что, мистер… мистер…
— Уэйд, миледи?
— Да, мистер Уэйд. Он еще не спускался?
— Нет, миледи.
— А ведь очень поздно.
— Да, миледи.
— О Боже! Как вы думаете, Тредвелл, он все же спустится?
— О да, несомненно, миледи. Вчера мистер Уэйд вышел к завтраку в половине двенадцатого.
Леди Кут взглянула на часы. Было без двадцати двенадцать. Ее охватила волна сострадания.
— Как это неудобно для вас, Тредвелл, — чисто по-человечески посочувствовала она ему. — Не успеете убрать, а в час надо подавать ланч.
— Я привык к повадкам этих молодых джентльменов, миледи.
Осуждение было высказано с достоинством, но сомневаться в нем не приходилось. Так глава церкви порицает мусульманина или язычника за нечаянное нарушение правил, совершенное по неведению.
Леди Кут покраснела во второй раз за утро. Но тут их весьма кстати прервали. Дверь приоткрылась, и в нее просунулась голова серьезного молодого человека в очках.
— Ах, вот вы где, леди Кут. Сэр Освальд спрашивал о вас.
— Сейчас же иду к нему, мистер Бейтмен.
Леди Кут поспешно удалилась.
А Руперт Бейтмен — личный секретарь сэра Освальда — устремился в противоположную сторону и вышел на террасу, где все еще наслаждался праздностью Джимми Тесиджи.
— Привет, Шимп! — сказал Джимми. — А я вот думаю, надо, наверное, пойти полюбезничать с этими несносными девицами? Идем?
Бейтмен покачал головой и быстро зашагал по террасе к застекленной двери, ведущей в библиотеку. Довольный Джимми радостно улыбнулся его удаляющейся спине. Он знал Бейтмена еще по школе, где Бейтмен — серьезный очкастый мальчик — получил совершенно не понятно почему прозвище Шимпанзе.
«В сущности, — подумал Джимми, — Шимп остался таким же олухом, каким был в ту пору. Слова „Жизнь реальна, жизнь сурова“[1] словно специально для него придумали».
