Прилив темного холодящего страха, охватившего меня, продолжал распространяться по всему телу, так и пропитывал все поры и канальцы. И я разрывался между двумя постулатами: «не сметь покидать свой пост» и «нельзя допустить, чтобы твоих друзей изметелили до полусмерти эти придурки». Но при этом времени даром я не терял – быстро отодвинул лестницу от стены и побежал за тряпкой, прикрыть ее. Это был риск, но оправданный, поскольку я никак не мог оставить ее здесь после нашего отступления. Веревка продолжала свисать со стены здания, немного недоставая до земли, но ее можно было и оставить, любой бы подумал, что просто оборвалась веревка для сушки белья. А вот лестница, прислоненная к стене, означала попытку проникновения в дом, выбитое оконное стекло, разгул преступности среди ирландцев, наводнивших город. Стоит кому-то найти ее, и тут же поднимут тревогу.
Пока я прятал эту чертову лестницу, противостояние на улице разгоралось, и я отчетливо расслышал первый удар кулака. За ним последовал приглушенный стон – его мог издать только мистер Пист.
Секунду спустя я так и вжался в заднюю стену здания всем телом, нервно дыша и прислушиваясь к звукам на улице. Похоже, Джакобу крепко доставалось от тех двух полицейских. И я уже приготовился действовать безрассудно и сгоряча, что было обычно мне свойственно. Но тут вдруг послышалось пьяное завывание, а затем – топот пары ног, убегающих куда-то по улице.
– Вот пьяная скотина! За ним! – выкрикнул Макдивитт.
Тяжелый топот ног людей, пустившихся в погоню. Я представления не имел, что же произошло на улице, не знал, насколько серьезно пострадал Пист. И собрался – была не была, – презрев осторожность, броситься на улицу, но тут поднял глаза и посмотрел на крышу.
На меня сверху вниз смотрело крохотное личико, круглый рот разинут от изумления.
Я опрометью бросился на задний двор. Жан-Батист вытянул за собой веревку, перебросил ее через край крыши, туда, где должна была быть лестница. Вот только теперь ее там не было.
– Давай, спускайся, я тебя поймаю, – прошипел я и метнулся к стене.
Мальчик не стал тратить времени даром, ухватился за веревку и секунды за четыре умудрился спуститься примерно до середины. Но приблизившись к ее концу, вдруг заколебался – инстинкт подсказывал цепляться за нее, как за жизнь, а не парить в свободном падении, и не знать, чем это может закончиться.
Что ж, его можно было понять. Ведь в ночных кошмарах шкету наверняка не раз снилось, что он сорвался и падает в темноту. Но времени у нас больше не было.
– Прыгай, – молитвенно и почти беззвучно прошептал я Жану-Батисту.
По выражению испуганных его глаз я понял, что он скорее бросится обратно в каминную трубу.
Я уперся обеими ладонями в кирпичную стену и снова поднял на него глаза. Рубашка у мальчика задралась, когда он сползал по веревке; я увидел тощую грудь – все ребрышки можно было пересчитать – и заткнутую за пояс брюк пачку бумаг.
Этот ребенок только что совершил для тебя невозможное и, похоже, твердо вознамерился теперь провести остаток дней, свисая на веревке со стены дома.
– Жан-Батист, ну, пожалуйста, – тихо, но настойчиво повторил я.
И вот он зажмурил опухшие глаза и отпустил веревку. И кувырком полетел вниз.
И я поймал его, хотя чуть позже совсем не думал о том, какое мужество проявил этот малыш и как удачно он приземлился прямо в подставленные руки. Запомнилось другое – казалось, он почти невесом, легок, как нечто сотканное из духа и пепла, весит не больше, чем мой набросок углем, который я подарил ему. Словно бесконечно близкий и точный портрет трубочиста, а не мальчик вовсе.
– Ты как, ничего? – спросил я и поставил его на ноги.
Он немного покачивался – видно, голова кружилась. Потом вроде бы пришел в себя. Поднял на меня глаза и кивнул. А затем вдруг засмеялся.
– Тогда бежим! – сказал я, взял его за руку, и мы помчались по проулку.
Через полчаса я первым увидел Джорджа Хиггинса, тот патрулировал задний двор у своего дома. Все окна были ярко освещены, и стоило Джорджу увидеть, как мы с Жаном-Батистом вошли и заперли за собой калитку, глаза его радостно блеснули. Преподобный Браун сидел на поленнице дров для камина, сложив на коленях руки в перчатках. А затем к радости своей я увидел и Джакоба Писта – тот примостился на ступеньках крыльца у задней двери и прижимал к подбородку кусок сырого мяса.
– Слава богу, – выдохнул я. – Вы не представляете, как близок я был к тому, чтобы броситься на улицу и принять участие в кулачном бою. Вы в порядке, мистер Пист?
Пист был бледен, у разбитых губ наливался синяк.
– До сих пор упиваюсь этим потрясающим приключением и наслаждаюсь нашей победой. Да здравствуют наши бесстрашные герои-победители! – тут же выпалил голландец.
При виде нас Хиггинс словно к земле прирос.
– Так вам удалось их раздобыть? Документы об освобождении?
