Морган де Спаг умер 31 июля 1818 года. Об этом объявили в Сенате, в Институте, в Политехнической школе.
Многие известные и неизвестные люди направились к дому, где жила мадам Гортензия де Спаг. Все они хотели проститься с ее мужем. Полторы с лишним тысячи человек сделали записи в книге соболезнований. Перекрыли улицу де Фиакр. По обочинам стояли часовые. Люди шли нескончаемым потоком.
5 августа 1818 года все, известные и неизвестные, неверующие и правоверные, собрались в церкви де ля Мадлен. Затем похоронный кортеж двинулся к кладбищу Пер-Лашез.[125] Было тепло, но небо затянули серые облака. Порывы сухого ветра гоняли парижскую пыль. Ветер иссушал горло. От него кололо в глазах.
— Я снова вижу, как мы идем от Александрии к Каиру… Такая же погода, тот же удушливый воздух… Не правда ли, немного похоже на то, что мы пережили во время нашего марша?
Инженер Жоллуа шагал передо мной. Терраж, шедший рядом с ним, ответил:
— У тебя такое впечатление, потому что мы собрались все вместе. Это твои воспоминания просыпаются и мучают тебя…
Каждый раз одно и то же.
Когда Жоллуа спрашивал себя о чем-то, Терраж отвечал.
И наоборот. После их приключения в Верхнем Египте эти двое стали неразлучны.
— Посмотри на географа Жомара, — продолжил Жоллуа. — Он не меняется…
— Где он? — спросил Терраж.
— Идет прямо перед нами, точно там же, где был, когда мы двигались по пустыне.
— Эти воспоминания слишком сильны, — сказал Терраж.
— Они спаивают нас навсегда, — прошептал Жоллуа.
Все, кто выжил, несмотря на время и последствия экспедиции, были здесь. Так было всегда, когда кто-то из нас уходил в мир иной. Институт Египта собирался, хотя ряды его постепенно редели. Сколько нас было в тот день? Меньше пятидесяти человек. Из ста шестидесяти ученых, которые высадились на земле Египта, тридцать там и остались. А потом возраст и болезни стали косить нас одного за другим. Гениальный Контэ, физик Малюс де Митри, астроном Нуэ,[126] химик Шампи, специалист по минералам Доломьё, потом Бертолле…
Сегодня мы оплакивали Моргана де Спага, и все собрались, чтобы проводить его в последний путь. Начнись страшная буря, упади молния к нашим ногам — нам было бы все равно, ибо мы были вместе, сплоченные той удивительной привязанностью, что родилась в испытаниях, выпавших на нашу долю. Фарос Ле Жансем и я, Орфей Форжюри, мы шли бок о бок. Мое плечо плотно прижималось к плечу моего брата по приключению. Волнение не мешало мне слышать голоса из гущи кортежа. Все чтили память умершего человека. Таким образом, то, чего опасался Морган, не произошло.
Накануне смерти Моргана я получил от него письмо. Я работал в Париже над аналитической теорией тепла, результаты которой надеялся вскоре представить коллегам по Академии наук, если тайна расшифровки оставит мне на это время. Я узнал восковую печать Моргана и его почерк, тонкий и элегантный, которым было выведено мое имя: Орфей Форжюри.
Толщина конверта меня встревожила. Я догадался о его содержании. Смерть Моргана — единственная причина, которая могла объяснить то, что вручала мне судьба.
Он умер, и я не успел увидеться с ним. Наша последняя встреча имела место три дня тому назад. Я пришел к нему домой, ибо он не вставал уже несколько длинных недель. Прежде мне часто приходилось бывать на пороге его дома в парке Монсо. Слуги, открывшие мне, сказали, даже не спросив хозяина, что господин де Спаг больше не принимает. Я попросил позвать Гортензию. Она вышла ко мне, бледная и полная достоинства, но глаза ее покраснели от горя. На ней было темно-сиреневое платье, а седые волосы были стянуты в узел, что лишь подчеркивало благородство лица. Несмотря на все испытания, Гортензия де Спаг совсем не изменилась.
Мы с Фаросом познакомились с ней в день нашего возвращения в Париж, 25 октября 1801 года. Но прежде Морган, вернувшийся во Францию два года назад, отправился в Тулон.
Мы сошли с борта «Amico Sincero», совершив ужасное путешествие. Мы оставили Египет, но приключение нас не отпускало. Нас терзали такие бури, какие возможны только в Средиземном море. В первой четверти ночи, когда моряк вставал за штурвал, небо было звездным, а море спокойным.
Однако через час поднимался резкий ветер. Он дул с севера, поднимая волны, бившие в борт корабля. Моряки залезали на мачты, чтобы свернуть паруса. Их крики перекрывали грохот ветра и ломающихся ящиков, сваленных на палубе.
