ПЕСНЯ МЕДВЕДЯ, ИСПОЛНЕННАЯ РОСОМАХОЙКай-о! Кай-о! Кай-о! Йо!Прошелся я по земле.Пошумел и повеселился.И уснул.Та сторона горла моего,которая должна спать,задремала.Та сторона языка моего,которая должна дремать,уснула.Горло мое не ревело.Язык мой не наслаждался.Я спал крепким медвежьим сном.Но однажды слышу той стороной уха,которая должна слышать и во сне,слышу шум какой-то.Открываю глаза.И той стороной глаза,которая должна видеть и во сне,вижу: собака.Скалит зубы, лает.На меня скалит зубы.На меня лает.А рядом с ней — Человек.Глаза у него такие же, как у меня,только одежда у него красивее,расшита узорами,да лицо белое.В одной руке у него топор,В другой — копье.Топор большущийсияет лезвием.Копье длиннущееСияет острием.На дверь моего доманакатывает бревна.Сквозь сырые и толстые бревнакрохотным оконцем сияетострие копья.Сыплют меня снегом —будят ото сна.Я рвусь к двери.Но дверь уже не моя.В миг, когда я только увиделвысокое небо,меня пронзило железо.В миг, когда я только понялсладость свободы,на меня накинули петлю.Петля крепче железной.Копье острее смерти.И волокут меня куда-тоПо сырой и тяжелой земле.Снимают мою шубу,подсчитывая пуговицы,просматривая карманы,разрубая меня на куски.Хорошие части моина хорошее место кладут,плохие части моина грязную землю бросают.И в голове копаются,будто в ней что-то замуровано,и расчлененного меня снова собирают,бережно укладывая в люльку.с черемушьими ободками.И на нарте скользящей везут меняв деревню, звенящуюдевичьим и юношеским смехом.Снежки летят. Стар и малв снег играют, умывая друг другахолодными, белыми хлопьями.Со звериным криком вносят меня в дом,с человечьим криком усаживаютмою голову на столИ полные чаши озерной пищипередо мной ставят,и таежная пищадразнит меня вкусным таежным запахом.Сидя в счастье вкусных блюд,я не заметил, как вокруг менясобрались люди.В солнечные игры они играли,плясали вьюгой, извивались рыбами,наряжались в зверей,и каждый из нихстроил из себя человекас большой буквы.Играли, а дни считатьне забывали.На пятую ночь в честь менязабили рогатого оленя.Принесли его в жертву мне,а съели сами.На шестую ночь над кострамиразвесили котлы больше прежнегои мое таежное мясо начали варить.Голова моя сидела за большим столом,а тело мое варилось в большом котле.Потом молились моей головеи ели мое мясо.И все же съели меня большие.Для маленьких — я был веселой игрушкой.Для больших — куском божественного мяса.Молясь на мою голову,сидевшие за большим и священным столомнезаметно съели меня.
