— А что касается этой самой Русской православной церкви, к которой я, хвала Аллаху, не принадлежу, — сказала Роза, — то мне и самой случалось туда заносить. Извини, конечно, Петрищев, если я тебя обидела.
Но Петрищев так радовался невиновности подсудимого всем своим угреватым лицом, что ему и в голову не пришло обижаться.
— А ну-ка тихо! — вдруг строго сказал Старшина, — Всем молчать!
Алла тоже спохватилась и понимающе посмотрела на него.
— А что такого? — сказала «Гурченко». — Почему мы, федеральные судьи, не можем обсуждать у себя в совещательной комнате ход рассмотрения уголовного дела?
— Бдительность, — лаконично объяснил Зябликов, переходя на заговорщицкий шепот. — Я вот что предлагаю. Нам надо это переварить. Вместе и по отдельности. Давайте-ка сейчас всем строем двинем куда-нибудь в кафе и выпьем. Ну как, товарищи офицеры? Одобряется мое предложение?
— Я не могу, — сказал слесарь, — Мне надо к жене в… в б… в больницу.
— И я тоже не хочу, я устала, — сказала Анна Петровна.
— А я предлагаю вот что, — сказала Ри. — Завтра я на кортах, а вот в воскресенье все соберемся у меня в Сосенках. У меня дом, сад, шашлычки пожарим, я все заранее закажу, ничего не надо привозить. И устроим проводы Елены Викторовны! Как, ребята?
— Хорошее предложение, — чуть подумав, сказал Старшина. — Только обязательно надо, чтобы все собрались. Давайте проголосуем, что ли? Или нет возражений?
— Я… — начала было Анна Петровна, но Ри сжала ее руку и заставила замолчать.
По лицу присяжного Климова было видно, что и ему это предложение совсем не нравится, но вслух никаких возражений высказано не было.
— Давайте только решим, где мы все встретимся и кто с кем поедет, — сказала Ри. — Я могу подъехать к метро и взять четверых, а кто на машинах — поедет за мной.
— Ну что, затвердили голосованием? — уточнил Зябликов.
Никто не возразил, все стали расходиться группами, чтобы поделиться друг с другом впечатлениями от речи подсудимого. Они уже предвкушали продолжение.
Старшина вышел в зал последним, оглядев напоследок комнату присяжных и уже зная, что в понедельник они задержатся здесь ненадолго.
Журналист сидел в зале с другой, непривычной стороны, он сейчас пытался представить себе, как выглядела бы их скамья присяжных, если ее снять камерой со стороны клетки.
— Я же тоже занимался в свое время этой «Шавекой», — сказал он, присоединяясь к Зябликову как ни в чем не бывало, — Даже в Лугано ездил. Я бы и сам мог ему кое-что рассказать. Пожалуй, если нам все-таки удастся его выпустить, я смогу заработать на интервью с ним, продам вражеским газетам, внакладе не останусь. Я же первый буду его возле суда сторожить.
— Не удастся, — мрачно сказал Зябликов, скрипя ногой уже по коридору, — Можешь смело брать деньги, даже я тебя теперь не осужу. Если еще дадут.
— Почему? — растерянно спросил Журналист.
— В понедельник судья ложится в больницу на три недели. Молчи только, пока никто не знает. Но они сделают все, чтобы мы не собрались. Впрочем, мы и сами за три недели как-нибудь рассосемся. Хуже нет, чем перемирие, расслабляет…
— Вот как, — обиженно сказал Журналист. — На самом интересном месте.
— Извини, мне надо на встречу к Тульскому, — сказал Майор.
— А зачем теперь? Если нас все равно, считай, уже распустили?
— Да я теперь и сам ему кое-какие вопросы хочу задать, — сказал Зябликов.
Пятница, 7 июля, 17.00
Лудов шел по тюремному коридору, руки за спину, и собирался уже свернуть по давно изученному пути к камерам, но шедшая впереди женщина-прапорщик вдруг повернула не направо, а налево.
— Куда это? — несколько встревоженно спросил Лудов, двумя руками в наручниках неловко поправляя свитер, повязанный у него на шее, как шарф.
Шедшая впереди тетка с ключами и в хаки молчала, как будто не слышала.
— Не разговаривать, заключенный! — сказал мужик сзади.
— Если в общую камеру, то я, в общем, к этому готовился, — сказал Лудов, не обращая на его замечание никакого внимания. — Но надо же вещи забрать.
— Да не боись, пока только к следователю, — смилостивилась баба, шедшая впереди, — А там уж как будешь себя вести…
Но Лудов уже и сам с облегчением узнавал коридор, в который выходили двери следственных кабинетов. В последнее время он встречался тут только с Еленой Львовной, но с ней они вроде только что обо всем поговорили в суде.
Конвоирша постучала в дверь следственного кабинета, и оттуда крикнули:
— Милости прошу!
Задний конвоир отпер и снял с Лудова наручники, пихнул в кабинет. Лудов вошел и сел на прибитую к полу табуретку напротив Тульского.
— А! — сказал он. — Здравия желаю. Ждал, хотя и не так скоро. Прессовать будете? Только, пожалуйста, зря не пугать. Я люблю, когда взаимопонимание.
— Это я тебя пугаю? Это ты нашу бедную Эльвиру Витальевну чуть до смерти не напугал своими откровениями, — сказал Тульский. — Вон она даже каблук сломала, это за твой счет теперь придется чинить.
— Как выйду, так сразу отдам, — сказал Лудов. — Хотя нет, я ей лучше спортивные тапочки куплю, чтобы ей самой ловчее было по нарам лазить.
