— Больше никогда не прикасайся ко мне, — сказала она дрожащим голосом. Ей хотелось плакать — от потрясения, разочарования, от разрушенной наивности, от дружбы, рассыпавшейся в прах у нее на глазах. Встретит ли она когда-нибудь мужчину, который будет о ней заботиться? Узнает ли любовь без боли, без условий, без предательства? Сможет ли довериться кому-то, забыв о внутреннем голосе, твердящем, что
— Я ничего не должна тебе, Джонни, — сказала она. — Ты понял? Ты нашел меня. Ты предложил мне это. Ты не озвучивал цену.
Она расправила одежду и на дрожащих ногах вышла в коридор. Когда дверь закрылась, из-за нее раздался голос:
— Ты за это заплатишь. Без меня ты ничто, Вивьен. Я дал тебе все. И будь уверена, я же и заберу.
Глава десятая
В пятницу нам наконец удается поговорить. Адалина сообщает:
— Синьора не может выйти к гостям, ей нездоровится. Но если ты подойдешь к ее комнате в полдень, она с тобой поговорит.
Меня распирает от любопытства, когда я подхожу к комнате синьоры. Около нее стоит стул, дверь приоткрыта. Луч света пробивается из таинственной спальни, но больше ничего не видно. Я тихо сижу. Ничего не происходит. Наконец отваживаюсь подать голос:
— Добрый день!
Здесь так тихо, что незаметно передвинуть стул невозможно. Вместо этого я наклоняюсь, чтобы заглянуть в комнату. Ковер. Портьеры. Тяжелая мебель черного цвета с золотом… Угол зеркала, в нем отражается женская фигура. Видно плохо, но, кажется, я могу разглядеть ее затылок, плечи. Так смотришь на абстрактную картину, пытаясь найти в ней смысл, — и не находишь. Я ловлю себя на мысли, что отчаянно хочу увидеть ее. В моем воображении она высокая, с собранными бархатной заколкой светлыми волосами, широкоплечая, с упругой, несмотря на возраст, кожей, широким ртом… Представляю себе, что она не красивая, но статная, из тех людей, чье лицо, увидев однажды, вовек не забудешь.
Она зовет меня, и я сразу понимаю, что это с ней мы говорили по телефону. У нее глубокий звучный голос. Он исходит из места, которое гораздо ближе ко мне, чем я могла предположить, заглядывая в зеркало. По спине бежит холодок оттого, что она гораздо ближе ко мне, чем человек в постели. Если там вообще лежит человек.
Мое имя в ее исполнении звучит так, словно оно гадкое на вкус.
— Да, — отвечаю я.
— Ты уже расположилась? — это не похоже на вежливый вопрос, в нем нет ни тепла, ни дружелюбия, скорее раздражение.
Я держу руки на коленях.
— Да, — повторяю, чувствую себя школьницей у кабинета директора, только сейчас я вообще не представляю, что сделала не так.
— Мы предпочли бы никого не нанимать, — слышится грубый голос, — но дом нуждается в уборке, а рассчитывать на Адалину было бы глупо.
— Я рада, что вы все же приняли такое решение, — не знаю я, как реагировать, и от этого не могу остановить поток болтовни. — Это произошло в удачный для меня момент. Мне нужно было уехать из Лондона. И я не могла отказаться от такого прекрасного предложения.
— Неужели?
— Семейные дела, — быстро отвечаю я. Звучит неубедительно, короткий шаг назад, и, хотя это невозможно, тишина становится такой напряженной, что я думаю, ей чудом стала известна моя история. Что бы она сказала, узнав, что я совершила?
— Как ты знаешь, я не люблю компанию, — слышу я и с облегчением вздыхаю: мы сменили тему. — Ты можешь рассматривать эту работу как возможность сбежать или как приятные каникулы, но этот замок — мой дом, и я здесь хозяйка. Если тебе это подходит, прошу: будем держаться друг от друга подальше любыми доступными способами.
Во рту у меня пересохло. Облегчение сменяет удивление, затем шок.
— Конечно, — говорю я.
— Можешь идти.
Конец встречи, если это можно так назвать. Пока я размышляю, уместно ли будет попрощаться, как сделать это не слишком формально, дверь захлопывается перед моим носом — громкий удар, затем тишина.
Вечером я сажусь на автобус до города. Перед наступлением ночи Флоренция прекрасна: в реке танцуют мерцающие огоньки, по мощеным улицам прохаживаются парочки, воздух наполняется запахом пиццы, смешанным с пьянящим винным ароматом.
