Итак, им покинут злосчастный караван. Произошло это раньше, чем он себе представлял. "А кому это нужно? - спрашивает себя Заремба и, не задумываясь, отвечает: - Всем белым. Всем, кто в состоянии, кто хочет понять, что есть вещи, которых он не должен совершать. Другого пути, как дезертировать, чтобы уйти от убийства или быть хоть косвенным его участником, у меня не было".
А если вернуться? - оправдать свое исчезновение беспокойством за судьбу пропавших пленных? Именно этого-то никто и не поймет. Мерилом его поступку может быть все: положение офицера, цвет кожи, принадлежность к так называемому цивилизованному обществу, но только не его личные убеждения, не его моральные принципы. Кто из товарищей, не говоря уже о начальстве, поймет, что руководило им, когда он облегчал положение стариков, помогал женщинам и детям? "Что ни говори, - заключает Заремба свои невеселые думы, - а ошибка была сделана раньше. Надо было еще до вступления в армию решить для себя все "за" и "против". И тогда не было бы ни битвы при Аппалачах, ни этих мучительных дней экспедиции. И все-таки пусть с опозданием, но я вернул себе уважение..."
Ну а как поступить дальше?
"Пожалуй, лучше всего, - решает Заремба, - положиться на время. Сейчас же главное - узнать о судьбе пропавших индейцев, и если догадки мои подтвердятся, готов буду встретиться с убийцей один на один..."
Стряхнув с себя воду индейским способом - ударяя ребром ладони по телу, офицер подошел к коню. Теперь, когда он уже остыл после мучительного галопа, можно было подвести к воде и его. Четвероногий друг был нужен ему теперь больше, чем когда-либо. Напоив его и заботливо обтерев ему бока связкой мягкого тростника, Заремба вывел его из реки, распалил маленький костерок, обсушился и только было хотел отдохнуть, как увидел кружащихся над небольшой вербой грифов. "Что бы это значило?" - только подумал, как до слуха донесся не то стон, не то чье-то рычание. Замерев, Заремба напряг слух, и вот снова: "Аа... аа... и... и..."
- Что за черт?
Снова прислушался Заремба, но, кроме легкого шелеста веток, ухо не могло ничего уловить. "Послышалось, видно. Слишком напряжены нервы". И только шагнул он к своему коню, как снова послышался стон. Теперь уже было ясно: где-то близко в беду попал человек. Одним махом Заремба рванулся в кусты и остановился как вкопанный. Под склонившейся от старости вербой, освещенной молодым месяцем, лежали два человеческих тела. Всмотревшись, он, к своему ужасу, узнал в них оскальпированных Крученого Волоса и Тройного Медведя.
- О, проклятие тебе, Кровавый Том!-воскликнул Заремба. - Это твоих рук дело, это ты, мерзавец, для того и увел их подальше от людей.
Стиснув зубы так, что заломило челюсти, Заремба как мог осторожнее уложил поудобнее головы несчастных, а сам что есть духу побежал к реке: нельзя терять ни минуты, если он хочет им помочь. Только не поздно ли уже?
Заремба устроил возле раненых стетсон () так, чтобы не пролить набранную в него воду, быстро стянул с себя мундир, разорвал сорочку и принялся за перевязку. Тройному Медведю уже не потребовалась его помощь он был мертв. Крученый Волос издавал слабые стоны. Холодная вода привела его в чувство. Медленно, тяжело поднялись его веки.
- Белый брат... - прошептали запекшиеся губы и. раздвинулись наподобие улыбки. Он хотел сказать что-то еще, но только взглянул на Зарембу большими, полными страдания глазами и снова потерял сознание... Прислонив его к своей левой руке, офицер правой осторожно смывал запекшуюся кровь с покалеченной головы.
"Подожди, я еще доберусь до тебя. Порукой этому страдания ни в чем не повинных людей", - думал он в то время, как руки его с ловкостью первоклассной сиделки бинтовали рану.
Индеец, не приходя в сознание, стонал, а когда наступали минуты просветления, стиснув зубы, молча смотрел на Зарембу, полностью отдавая себя на его попечение.
Закончив перевязку, Заремба разжег костер, вскипятил в котелке чистую воду, сохранившуюся в его мешке, привязанном к седлу, заварил кофе, подсластил его и поднес к помертвевшим губам раненого. Крепкий напиток, как и следовало ожидать, внес струю бодрости в измученное тело.
Жажда, видно, мучила раненого. Он пил не отрываясь и, когда на дне уже ничего не осталось, с благодарностью посмотрел на Зарембу.
- Надо бы тебя к врачу, - проговорил тот, устраивая голову индейца на свой скатанный в виде подушки мундир, - да далеко он. До ближайшего форта не меньше пятнадцати дней конного пути. Вдвоем на одной лошади мы в лучшем случае сможем сделать в день каких-нибудь двадцать миль. Что же нам делать, друг?
Индеец молча смотрел на своего спасителя. Да и что он мог сказать, что посоветовать?
А положение было действительно тяжелым. Оставить больного одного - это и в голову не приходило Зарембе. Ехать с ним в форт, если даже раненый и выдержит трудности пути, было небезопасно: о дезертирстве офицера там уже известно. Уж Кровавый Том сам позаботится подать это в лучшем виде! Ничего не оставалось, как положиться на волю случая.
