Виктор Модестович остался один. Имения Матвея Юрьевича и сына Михаила Юрьевича — Михаила Михайловича — перешли в его юридическое владение, поскольку Вельгорские и Велегурские были хоть и родственны Виельгорским, но все-таки других ветвей, а потому в наследовании недвижимости умерших и уж слишком дальних родственников никакого юридического и морального права не имели. А ветвь графа Юрия Виельгорского, к которой принадлежали все Виельгорские, — пресеклась. Хотя нет, он-то, Виктор Модестович, еще остался. Хотя и был, к сожалению, бездетен.
Вместе с двумя имениями, что достались от отца, Модеста Юрьевича, во владение графа Виктора Модестовича перешли одно имение дяди Матвея и два имения двоюродного брата Михаила Михайловича, в том числе и поместье Павловское в Рязанской губернии. Оно-то и являлось последним, которое должен был посетить с ревизией главноуправляющий всеми имениями графа Виктора Модестовича Виельгорского господин Илья Яковлевич Попов перед самым отъездом в Москву.
— Значит, так, старый, — сказал Филимонычу вернувшийся от обер-полицмейстера Власовского Виктор Модестович, — ступай-ка ты на телеграф и вызови ко мне безотлагательно моего управляющего павловским имением… этого… как его… Киржацкого… Кирмацкого…
— Козицкого, — подсказал барину камердинер с некоторой укоризной. Вот ведь до чего беспутая голова: не помнит фамилию одного из тех, кто тебя кормит. Ну, что с таким барином поделаешь?!
— Да, господина Козицкого, — повторил за Филимонычем Виктор Модестович. — Скажи ему, чтобы прибыл как можно скорее, поскольку… поскольку…
— Поскольку Попов пропал? — снова подсказал Филимоныч.
— Нет, — раздумчиво произнес Виельгорский, вспомнив, о чем его предупреждал Власовский. — Скажи, барин-де отчетность желает проверить. За последние два года. Да, именно так.
— Еще какие-либо распоряжения от вашего сиятельства будут? — спросил камердинер, вытянувшись в струнку, ежели можно так сказать применительно к старику.
Виктор Модестович с некоторым недоумением и недоверием посмотрел на Филимоныча:
— А ты чего так со мной разговариваешь?
— Недопонял, ваше сиятельство, — сморгнул камердинер.
— Сиятельством меня называешь, — пристально глянул на Филимоныча Виельгорский. — Распоряжений требуешь. А не далее как утром поносил меня, ворчал и прямо командовал мною…
— Так то ж для дела, ваше сиятельство, — преданно глядя в глаза барина, ответствовал камердинер. — Чтобы оно сдвинулось. А теперича, когда я вижу, что дело стало двигаться, пошто же мне на вас ворчать? — с великим удивлением произнес Филимоныч. — Да и не командовал я николи вами. Разве ж слугам положено барами командовать? — Филимоныч переменил тон на крайне возмущенный и даже негодующий. — Это что ж тогда получится? Несуразица какая-то. Ежели, стало быть, слуги барами станут командовать. Не-е-ет, ваше сиятельство, слугам барами командовать никак не можно. Потому как такое дело будет противуестественно, то есть против естества, Богом, природою и государем императором нашим установленного…
Камердинер снова сморгнул. Хитрый он был, бестия, хоть и старый. И любил пошутить. А над кем шутить, ежели во всем доме он да граф. Да еще кухарка Марфа. Но она не в счет: тупая как валенок. Глупая то есть. С такой шутки шутковать неинтересно.
Виельгорский скосил на него глаза. Ишь, умничает. Разошелся, старый. Вот шельма: с барином своим, с графом Российской империи, шуткует. Ну, погоди ж ты у меня… А впрочем, старик он неплохой. Да и дело свое знает превосходно. Пусть себе… Сколько он в камердинерах? Лет тридцать? Да, пожалуй, что поболее будет. Его ведь еще батюшка покойный, царствие ему небесное, произвел из старших лакеев в камердинеры. А годов-то ему сколько? Граф непроизвольно хмыкнул и отвел от Филимоныча взор: наверное, за шестьдесят… Да нет, более. Под семьдесят — точно. Если не за семьдесят… Ладно, не до счету тут.
— Ступай себе, — отмахнулся граф.
— Так, стало быть, более никаких распоряжений от вашего сиятельства не поступит? — спросил Филимоныч.
— Не поступит, — в тон камердинеру ответил Виктор Модестович.
— Стало быть, я пошел?
— Иди же!.. Да, вот что, старик, — остановил его уже в дверях Виельгорский. — Ты меня, когда мы не на людях, вашим сиятельством не зови, пожалуйста.
— Это отчего же? — прищурил выцветшие глаза Филимоныч.
— Не зови, и все, — отрезал граф.
Но Филимоныч его резкого тона не принял:
— Да отчего же, ваше сиятельство, не звать вас вашим сиятельством? Ежели б я, к примеру, был бы графом, то непременно бы заставлял всех своих слуг величать меня никак не иначе, нежели «вашим сиятельством». Это же… звучит! Нет, ваше сиятельство, — продолжал шутковать старик, — я вас непременно буду звать так, поскольку преисполнен уважения и почитания и помимо прочего…
— Не зови, я сказал! — повторил граф, перебив камердинера, и даже притопнул ногой. — Неловко мне… Да и… ступай ты наконец!
— Слушаюсь! — произнес бодро камердинер и хотел было добавить «ваше сиятельство», но передумал.
