— Товарищ капитан, докладывает дежурный снизу. Тут вас спрашивают два парня. Говорят, ваши знакомые. Вы якобы спали на их месте в вагоне-теплушке!.. Слушаюсь, товарищ капитан. — Дежурный положил трубку. — Третий этаж, комната тридцать два.
Мы летели по лестнице как на крыльях.
— Я же говорил, Вовка, все будет в порядке!
Мы остановились у комнаты тридцать два, чуть перевели дух и постучали.
— Заходите! — послышался знакомый голос.
— Здравия желаем, товарищ капитан! — по-военному четко крикнули мы.
— Вот они, орлы, — весело сказал Соколов и поднялся из-за стола нам навстречу. — Как это вы очутились здесь? — спросил Соколов, пожав нам руки. — Вы же в Анжерку ехали.
— Мы из школы убежали, — отрапортовал я без всяких околичностей. — Хотим на фронт.
— Вот это да! — протянул капитан и посмотрел на нас, как будто видел в первый раз.
— Вы же сами сказали тогда в вагоне, товарищ капитан: «Фронт — святое дело для каждого…»
— Может, и сказал, — произнес капитан и опять странно посмотрел на нас. — Сколько вам лет?
Мы выдавили из себя ненавистное слово «шестнадцать».
— Рановато на фронт, — заявил Соколов и сел на свое место. — Через два года приходите.
— Возьмите нас добровольцами, — попросил Вовка. — Сейчас все на фронт идут, даже старики.
Я добавил:
— Там внизу призывники стоят. Некоторые ростом меньше нас.
— Нет, нет, ребята! Не может быть и речи. Через два года приходите. — Капитан опять поднялся со своего места. — Должен вам сказать, что война — это не веселая игра в солдатики, как вам кажется. Это грязные окопы, пули, разрывы бомб, оторванные руки и ноги, смерть.
— Не страшно нам это, товарищ капитан, — сказал я.
— Это тебе сейчас не страшно, — вдруг закричал капитан, и его брови-гусеницы угрожающе сомкнулись, — а когда приедешь туда, на фронт, по-другому заговоришь!
— Но ведь вы же пошли на войну не задумываясь, — послышался Вовкин голос.
— Я солдат. На всю жизнь останусь им. А вы еще мальчишки. Кто знает, какая у вас дорога впереди. Покалечит — что тогда?
— Мы не можем ехать обратно в школу, — произнес я.
— Я помогу вам с билетами.
— В школе все думают, что мы на фронте.
— Подумают, подумают и перестанут.
Капитан подошел к нам и как-то по-другому, ласковым голосом добавил:
— Поймите, ребята. Не время вам на фронт. Учиться надо.
Поучитесь два года. Если уж за это время мы с ними, собаками, не совладаем, тогда вы возьметесь за оружие… — Капитан посмотрел внимательно на меня, потом на Вовку. — Решено, — сказал капитан. — Я достану билеты до Анжеро-Судженска, а завтра вы уедете. А пока посидите на скамеечке в коридоре.
Мы вышли в коридор и сели.
— Бежим, — шепнул я Вовке.
— Бежим, — согласился друг.
Тихонько, на цыпочках мы прошли по коридору и побежали по лестнице, как будто за нами кто-то гнался. Люди с удивлением смотрели на нас.
— До свидания, товарищ дежурный, — сказали мы младшему лейтенанту и выскочили на улицу.
По инерции мы еще бежали некоторое время. Но потом замедлили шаг.
— Вот тебе и капитан, — сказал я. — Я-то думал: придем, он схватит нас за руки и крикнет: «Молодцы, ребята, патриоты!»
— Теперь не имеет значения, что ты думал, — холодно сказал Вовка. — Что ты предлагаешь делать, организатор?
Конечно, Вовка мог бы сказать мне что-нибудь еще более обидное. Я так надеялся на капитана…
— Идти на вокзал и прорываться в Москву, — предложил я и с грустью подумал: «Ах, люди, люди! Капитан не оправдал надежд. А Галка — подруга! Не поняла меня: „Дон Кихот краснопресненский“».
С детства я люблю вокзалы. Они — начало пути. А что может быть интереснее, чем отправление в путь.
Я хорошо помню Курский вокзал в Москве. Оттуда я каждый год в начале лета уезжал в деревню и два раза ездил в Крым.
Вокзал в Новосибирске, конечно, не похож на Курский.
Во время войны вокзалы перестали быть просто вокзалами. Они стали местом пристанища тысяч беженцев, их домом и надеждой на спасение.
Было еще далеко до вокзала, а навстречу нам уже попадались эвакуированные с вещами на плечах. Как смешно они одеты! Вот на женщине — белая панамка и валенки с галошами, пальто канареечного цвета и черный шарф. В руках две корзинки, за которые держатся маленькие дети. Впереди шествует баба в телогрейке и пуховом платке. Это, наверное, местная домовладелица.
У входа в вокзал толпятся люди. Стоит милиционер для порядка. Мы нырнули в дверь. Народу здесь! Люди плотно сидят на лавках, на подоконниках, спят на полу. Кто-то кричит, где-то громко спорят, плачут дети, слышится свисток милиционера. Все эти тысячи звуков летят вверх под высокий потолок зала, там смешиваются, и эхо сводного гула докатывается до ушей.
Так же бывает в церкви. Я это знаю потому, что мальчишкой ходил туда с матерью. Она пела в церковном хоре, и я стоял в уголочке под иконами и ждал ее. Передо мной золоченые лики святых угодников, а над головой купол — там летали ангелы на фоне голубого неба. Чистый, прозрачный голос матери уносился ввысь, под своды церкви, к этим ангелам, и оттуда летел ко мне. Я не мог объяснить этого прекрасного таинства. Я стоял как завороженный, смотрел вверх, и мне было спокойно и радостно.