Переваривая взгляд репортера из черной машины, я почти так же смотрела сейчас на фотографию Миры с Ирой, чьи имена не могла произносить вслух. У Миры чуть шире щеки, а Ира была левшой. Вон, держит ложку в левой. Снимок сделан на детском празднике. Мы лопали мороженое и улыбались, сидя за столом, уставленным десертами.
– Держи, – протянул папа тюбик с помадой.
Подняв его к носу, я втянула аромат. Пахло медью. Железом. Плесенью. Открыв крышку, заглянула внутрь. Красный остов все еще выкручивался. И полоски губ… а может быть, это следы асфальта, по которому чертила Алла?
Фотографию сестер я отдала отцу, а помаду сунула в карман. Он не был против. Он вообще стал выглядеть иначе. Из Врифиндора его перевели в Слезырин. Глаза красные, узкие, больные и воспаленные.
– Мертвые не любят, когда по ним льют слезы, пап.
Я не помнила сестер. Близнецы? Мои копии? Я жила с ними бок о бок десять лет и совершенно забыла о них. Мира с Ирой были стерты из меня – судьбой или ластиком, убийцей или несчастным случаем?
– Как два десятилетних ребенка могли напороться на те сучья? Не один, а два? Пап, как же следствие?
– Нам все отказали, Кира. Целая площадка людей и ни одного свидетеля. Кроме…
– Меня?
– Ты молчала год. Ты все забыла. Ты не свидетель, ты – жертва. Мы во всем виноваты, Кира. Мы – родители. Три журавленка… Не уберегли. Свалились и умерли. Выпали из гнезда.
– Как ты сказал?
– Три журавленка, – повторил он.
– Ведь мы – журавли.
– Ты о чем?
– Кажется, я кое-что нашла. Точнее, кое-кого.
Как я сразу не подумала, что поиски Кости нужно вести в Калининграде? Он жил там. Работал на птичьей станции Фрингилла. Кто-то наверняка знает его домашний адрес или имена родственников, у которых полиция примет заявление об исчезновении.
Два месяца назад я не знала, что буду делать с правдой, которую так настойчиво требовала, так жаждала узнать. И вот я ее получила. Хоть ложкой хлебай. Половником. Ведром! Умерли две мои сестры. Нас было трое. Меня было трое.
С Костей меня было больше. Наполовину. Я должна вернуть себе хотя бы эти пятьдесят процентов. Дозвонившись до птичьей станции Фрингилла, я смогу узнать его домашний телефон и адрес, расскажу все его родственникам, а они обратятся в полицию.
– Алло? – телефон был почти разряжен. Красный индикатор мигал на последних трех процентах. – Свет, это ты? Что значит видишь меня? Ты где? В бане? Ясно, – обернулась я на двухэтажную постройку городских бань у себя за спиной, – а телефон у тебя заряжен?
Моя трубка полностью села, и, чтобы разыскать Свету с ключиком от шкафа, пришлось идти в баню и переодеться в простыню.
– Кир! У нас горячую воду отключили, а кастрюли кипятить неохота. Ты чего так рано проснулась? Шесть утра.
– Да так… нужно было кое-что забрать из гаража.
– Понятно, – покосилась она в сторону и зашептала, чтобы ее не услышали соседки по парной: – видела тебя по ящику. На крыше. И картину. Что это было? В репортаже сказали…
– Что это осеннее обострение психоза?
– Твою маму показали. Она резала портрет маникюрными ножницами.
– Знаешь, – улыбнулась я, подтягивая простыню, – вчера я все поняла. Он был прав.
– Кто?
– Как ни странно, – даже я удивилась, что произношу его имя, – Максим. Он сказал, что нужно жить сегодняшним днем. Слушай, можно твой мобильник? Мой разрядился.
– Держи, – сняла она с запястья браслет с ключом, – кому ты будешь звонить?
– Максиму. Может, с чужого номера он ответит.
Убедившись, что рядом в холле никого нет, я устроилась на теплых коричневых креслах, все еще кутаясь в простыню и натягивая до ушей банную шапку из шерсти. Я знала номера всех Воронцовых наизусть и ждала, пока шли длинные гудки.
– Алло, – ответил Максим бодрым хохотом, – плохо слышно! Алло! Ну кто, а?!
На заднем фоне громыхало; похоже, басы ночного клуба. Мы в шесть утра парились в бане, а он в шесть утра отрывался на вечеринке.
– Я знаю, что произошло в прошлом. Их звали Ира и Мира. Моих сестер. Мы были тройняшками. Это они погибли в тот день недалеко от детской площадки.
– Кира?.. – выдохнул он.
– Спорим, ты сейчас обернулся? Ты боишься, ведь так?
В трубке послышались его быстрые шаги, хлопнула дверь, музыка затихла.
– Нет. Я боюсь за тебя. И ты знаешь почему.
– Чем она шантажировала? Кого отобрала?
– К счастью, – ухмыльнулся он, – я люблю только себя. И чертовыми камелиями меня не напугаешь.
– Себя?.. – соображал мой мозг, как Алла уговорила Максима подыгрывать ей. – Твоя аллергия. Это было отравление… Алла травила тебя… Как?
– Тебе лучше не знать.
Что-то зашуршало на той стороне трубки. Я закрыла глаза. Хоть я не видела сейчас Максима, но слышала этот звук каждый раз, когда он был рядом. Так шуршала кожа его красных автомобильных перчаток.
– Ты гонщик, – начала я рассуждать вслух, – и ты не расстаешься с перчатками. Алла подсыпала в них какой-то токсин, который проникает через кожу. Так?
– Почти, Кирыч. Не расстаюсь я еще с машиной. Она сыпала токсин на руль. Поэтому я ношу перчатки.
Точно. Он ведь еще и брызгал постоянно антисептиками на руки или руль автомобиля. Он отбрыкивался от меня в приступах аллергии, боясь передать токсин и мне.
